Пять поэм

  
Шапур второй раз едет за Ширин
 
Хосров во время пира сообщает Михин-Бану весть, принесенную ему Шапуром. Он решает отправить Шапура в свой родной город за Ширин. Шапур уезжает. Он находит Ширин в построенном для нее замке и поражен тем, что замок стоит среди бесплодных скал. Ширин рассказывает ему о кознях наложниц Хосрова. Ширин и Шапур отправляются в Берда'а.
  
Хосров узнает о смерти отца
 
 
 
Чуть опьяненный шах вздремнул; мечтает он:
 
Его благой удел свой позабудет сон.
 
 
 
И вот спешит гонец, и вот он в шахском стане,
 
И развернул Слону рассказ об Индостане.  [180]
 
 
 
«Где шах? Один взирай на все его края.
 
Ему лишь посох дан, уж нет ему копья!
 
 
 
Владыка мира, верь, уж не увидит мира,
 
А ты — владычествуй, тебе дана порфира».
 
 
 
И приближенные, а было их не счесть,
 
Друг другу не сказав, ему послали весть.
 
 
 
«Остерегайся. В путь сбирайся во мгновенье.
 
Мир выскользнет из рук, опасно промедленье.
 
 
 
Хоть в глине голова, — ты там ее не мой.
 
Хоть слово начал ты, — умолкни, как немой».
 
 
 
Когда Хосров узрел, что дней круговоротом
 
Он трону обречен и горестным заботам,—
 
 
 
Постиг он: с и́ндиго хранит поспешный рок
 
Бакан, и уксус дней от меда недалек,
 
 
 
И воздух, что родят земли неверной долы,—
 
То шершня кружит он, то в нем летают пчелы.
 
 
 
Опала, почести, любовь, и злость, и яд
 
С напитком сладостным — все это дни таят.
 
 
 
Земля! Какой ручей ты не засыплешь прахом?
 
Твой камень много чаш одним ломает взмахом.
 
 
 
Кто скован бытием — идет путями бед.
 
Покой — в небытии. Пути другого нет.
 
 
 
Брось на ветер скорей свой груз напрасный — душу!
 
Замкни темницу зла, моря забудь и сушу.
 
 
 
Весь мир — индусский вор; чтоб он не отнял кладь,
 
Чтоб не скрутил тебя — с грабителем не ладь.
 
 
 
Знай, в этой лавочке ты не отыщешь нитки
 
Без колющей иглы, лишь иглы в ней в избытке.
 
 
 
Вот тыквенный кувшин, вода в нем что кристалл.
 
Что ж от водянки ты, как тыква, желтым стал?
 
 
 
Деревьям лишь тогда в весенней быть одежде,
 
Когда все почки их разломятся, — не прежде.
 
 
 
Пока не сломит рок согнувшийся хребет,—
 
Он снадобья не даст для исцеленья, нет!
 
 
 
Наденешь саван ты, зачем же — молви толком,—
 
Как шелковичный червь, ты весь облекся шелком?
 
 
 
Зачем роскошество — носил бы полотно.
 
Тебя в предбаннике разденут все равно.
 
 
 
В простой одежде будь, она пойдет с тобою,
 
Пока ты бродишь здесь, дорогою любою.
 
 
 
Ты отряхни подол от множества потреб,
 
Доволен будь, когда один имеешь хлеб.
 
 
 
Творить неправду, мир, намерен ты доколе?
 
Тебе — веселым быть, мне — корчиться от боли?
 
 
 
Я в горе — почему ж твой слышится мне смех?
 
Я свержен — и тебе я не хочу утех.
 
 
 
Ты продаешь ячмень, а нам кричишь: пшеница!
 
В пшенице той ячмень сгнивающий таится.
 
 
 
Пшеницы я зерно, и желт я, как ячмень,
 
Пшеницы вкус забыл, измолот что ни день.
 
 
 
Довольно предлагать да прибирать пшеницу!
 
А мне — быть жерновом, перетирать пшеницу!
 
 
 
Была б ячменная лепешка, хоть одна,
 
Я разговлялся б ей, как по ночам луна.
 
 
 
О Низами! Из дней уйди ты безотрадных,
 
Весь этот грустный мир оставь для травоядных.
 
 
 
Питайся зернами да езди на осле.
 
Ты жди Исы, томясь в земном, житейском зле.
 
 
 
Ты — ослик. Вот и кладь! Одну ты знай заботу.
 
Ведь ослики — не снедь. Их ценят за работу.
 
 
  
Хосров восходит на трон отца
 
 
 
Когда промчалась весть, что царствованья груз
 
Велением творца сложил с себя Ормуз,
 
 
 
Шах, в юном счастии не ведавший урона,
 
В столице поднялся на возвышенье трона.
 
 
 
Хоть в мыслях лишь к Ширин влекла его стезя,
 
Все ж царство упустить наследнику нельзя.
 
 
 
То государства он залечивал недуги,
 
То взоры обращал он в сторону подруги.
 
 
 
И за строительство его уж люди чтут,
 
Уж много областей он охранил от смут.
 
 
 
В несчастья вверженных залечивалась рана:
 
Шах справедливостью затмил Ануширвана.
 
 
 
Но вот закончились насущные дела,
 
Опять к любви, к вину душа его влекла.
 
 
 
Мгновенья не был он без чаши, без охоты.
 
Когда ж он о Ширин вновь полон стал заботы —
 
 
 
Спросил придворных он, что слышали о ней.
 
Ему ответили: «Уже не мало дней,
 
 
 
Как из дворца, что там, где сумрачно и хмуро,
 
Она умчалась прочь. С ней видели Шапура».
 
 
 
Круговращеньем бед внезапно поражен,
 
Шах небо укорял. Но что мог сделать он?
 
 
 
Воспоминания он предавался негам,
 
И черный конь прельщал его горячим бегом.
 
 
 
Как ночь его Шебдиз, ну, а луны — все нет!
 
Он камнем тешился, но помнил самоцвет.