Пять поэм

  
Приезд Хосрова в Армению к Михин-Бану
 
 
 
Покинувши ручей, Хосров печален. Он
 
Струит из глаз ручьи; его покинул сон.
 
 
 
Пленительный ручей! Виденьем стал он дальним!
 
И делался Парвиз все более печальным!
 
 
 
Но все ж превозмогал себя он до поры:
 
«Ведь не всплыла еще заря из-за горы.
 
 
 
Ведь если поспешу я в сторону востока,
 
Мне солнца встретится сверкающее око».
 
 
 
И роза — наш Хосров — достиг нагорных мест,—
 
И к стражам аромат разносится окрест.
 
 
 
Вельможи у границ спешат к нему с дарами:
 
С парчой и золотом. Он тешится пирами.
 
 
 
И не один глядит в глаза ему кумир —
 
Из тех, что сердце жгут и услаждают пир.
 
 
 
Ему с кумирами понравилось общенье.
 
Тут на немного дней возникло промедленье.
 
 
 
Затем — в Мугани он; затем, свой стройный стан
 
Являя путникам, он прибыл в Бахарзан  [172].
 
 
 
Гласит Михин-Бану: «Царевич недалече!» —
 
И вот уж к царственной она готова встрече.
 
 
 
Навстречу путнику, в тугом строю, войска,
 
Блестя доспехами, спешат издалека.
 
 
 
В казну царевичу, по чину древних правил,
 
Подарки казначей от Госпожи направил.
 
 
 
Жемчужин, и рабов, и шелка — без конца!
 
Изнемогла рука у каждого писца.
 
 
 
К Великой Госпоже вошел Парвиз в чертоги.
 
Обласкан ею был пришедший к ней с дороги.
 
 
 
Вот кресла для него, а рядом — царский трон,
 
Вокруг стоит народ. Садится только он.
 
 
 
Спросил он: «Как живешь в своем краю цветущем?
 
Пусть радости твои умножатся в грядущем!
 
 
 
Не мало мой приезд принес тебе хлопот.
 
Пускай нежданный гость беды не принесет».
 
 
 
Михин-Бану, познав, что речь его — услада,
 
Решила: услужать ему достойно надо.
 
 
 
Ее румяных уст душистый ветерок
 
Хвалу тому вознес, пред кем упал у ног,
 
 
 
Кто озарил звездой весь мир ее удела,
 
Любой чертог дворца своим чертогом сделал.
 
 
 
Неделю целую под свой шатровый кров
 
Подарки приносил все новые Хосров.
 
 
 
Через неделю, в день, что солнце почитало
 
Прекраснейшим из всех, каким дало начало,
 
 
 
Шах восседал, горя в одежде дорогой.
 
Он был властителем, счастливый рок — слугой.
 
 
 
Вокруг него цветов сплетаются побеги,
 
С кудрями схожие, зовя к блаженной неге.
 
 
 
На царственном ковре стоят рабы; ковер,
 
Как стройноствольный сад, Хосрову нежит взор.
 
 
 
Застольного в речах не забывают чина,—
 
И все вознесены до званья господина.
 
 
 
Веселье возросло, — и в чем тут был отказ?
 
Налить себе вина проси хоть сотню раз.
 
 
 
Михин-Бану встает. Поцеловавши землю,
 
Она сказала: «Шах!» Он отвечает: «Внемлю».
 
 
 
«Мою столицу, гость, собой укрась; Берда
 
Так весела зимой! Ты соберись туда.
 
 
 
Теплей, чем там зимой, не встретишь ты погоды.
 
Там травы сочные, там изобильны воды».
 
 
 
Согласье дал Хосров. Сказал он: «Поезжай.
 
Я следом за тобой направлюсь в дивный край».
 
 
 
Привал свой бросил он, слова запомнив эти,
 
И, званный, в «Белый сад» помчался на рассвете.
 
 
 
Прекрасная страна! Сюда был привезен
 
Венец сверкающий и государев трон.
 
 
 
Зеленые холмы украсились шатрами
 
И все нашли приют меж синими горами.
 
 
 
В палате царственной Хосрова — ни одну
 
Услугу не забыть велит Михин-Бану.
 
 
 
У шаха день и ночь веселый блеск во взоре:
 
Пьет горькое вино он Сладостной на горе.
 
 
  
Пиршество Хосрова
 
Хосров весело пирует в Берда'а у Михин-Бану. Глава завершается рассуждением о бренности всего земного и о том, что в этой жизни надо ловить мгновения радости.
  
Возвращение Шапура
 
 
 
Хосров уже хмелен. Не медлит кравчий. Звуки
 
Порхают: чанг поет о встречах, о разлуке.
 
 
 
Рабыня нежная вошла, потупя взгляд,
 
И вот услышал он — пропавший найден клад:
 
 
 
«Шапур приема ждет. Впустить его иль надо
 
Сказать, что поздний час для встречи с ним — преграда?»
 
 
 
Хосров обрадован. Вскочил, затем на трон
 
Себя принудил сесть, к рассудку возвращен.
 
 
 
Он входа распахнуть велит сейчас же полог.  [173]
 
Дух закипел: ведь был срок ожиданья долог,
 
 
 
И жил с душою он, раздвоенной мечом,
 
И скорбной тьмой одет, и радостным лучом.
 
 
 
Мы ждем — и сердце в нас разбито на две части;
 
Взор не сводить с дорог — великое несчастье.
 
 
 
Невзгода каждая терзает нашу грудь,
 
Невзгоды худшей нет — безлюдным видеть путь.
 
 
 
Коль в горести, о друг, ты смотришь на дорогу,—
 
Со счастьем дни твои идти не могут в ногу.
 
 
 
И вот Шапур вошел — Парвиз его позвал,—
 
И поцелуями он прах разрисовал.  [174]
 
 
 
И, стан расправивши, стоял он недвижимо,
 
С покорностью, что нам в рабах вседневно зрима.
 
 
 
И, на художника склонив приветный взор,
 
Хосров сказал: «Друзья, покиньте мой шатер».
 
 
 
Шапура он спросил про горы и про реки,
 
Про все, на что Шапур в скитаньях поднял веки.
 
 
 
С молитвы начал речь разумный человек:
 
«Пусть шаха без конца счастливый длится век!
 
 
 
Войскам его всегда лететь победной тучей.
 
С его чела не пасть венцу благополучии.
 
 
 
Его желаниям — удаче быть вождем.
 
Пусть дни его твердят: «Мы лишь удачи ждем».
 
 
 
Все бывшее с рабом, в пути его упорном,
 
Является ковром — большим, хитроузорным.
 
 
 
Но если говорить получен мной приказ,
 
Приказ я выполню; послушай мой рассказ».
 
 
 
С начала до конца рассказывал он мерно
 
О непомерном всем, о всем, что беспримерно.
 
 
 
О том, что скрылся он, как птица, от очей;
 
Что появился он, как между скал ручей;
 
 
 
Что он у всех ручьев был в предрассветной рани;
 
Что смастерил луну, уподобясь Муканне;  [175]
 
 
 
Что к лику одному — другой припал с алчбой;  [176]
 
Что бурю поднял он умелой ворожбой;
 
 
 
Что сердцу Сладостной, как враг, нанес он рану
 
И к шахскому ее направил Туркестану.  [177]
 
 
 
Когда его рассказ цветка весны достиг,
 
Невольный вырвался у властелина крик.
 
 
 
«Мне повтори, Шапур, — вскричал он в ярой страсти, —
 
Как сделалась луна твоей покорна власти?»
 
 
 
И геометр сказал: «Я был хитер, и рок
 
Счастливый твой пошел моим уловкам впрок.
 
 
 
Был в лавке лучника твой мастер стрел умелый  [178]
 
И выбрал нужный лук, давно имея стрелы.
 
 
 
Едва сыскав Ширин, не напрягая сил,
 
Серебряный кумир уже я уносил.
 
 
 
Уста Ширин ни к чьим устам не приникали.
 
Лишь в зеркале — в хмелю — свои уста ласкали.
 
 
 
И рук не обвила вкруг человека. Ночь
 
Своих кудрей не вить лишь было ей невмочь.
 
 
 
Так тонок стан ее, как самый тонкий волос,
 
Как имя Сладостной, сладки уста и голос.
 
 
 
Хоть весь смутила мир прекрасная луна,
 
Пред образом твоим смутилась и она.
 
 
 
Ей сердце нежное направивши в дорогу,
 
Я на Шебдиза речь направил понемногу.
 
 
 
Летящую луну конь поднял вороной.
 
Так все исполнено задуманное мной.
 
 
 
Здесь, утомившийся, остался я на время,
 
Хоть должен был держать я путницу за стремя.
 
 
 
Теперь, все трудности пути преодолев,
 
Она в твоем саду, среди приветных дев».
 
 
 
Художника обняв, подарками осыпал
 
Его Хосров, — и день Шапуру светлый выпал.
 
 
 
На рукаве своем «Сих не забыть заслуг» —
 
Парвизом вышито.  [179]Был им возвышен друг.
 
 
 
Луна в источнике, миг их нежданной встречи,
 
Поток ее кудрей — все подтверждало речи.
 
 
 
Смог также государь не мало слов найти,
 
Чтоб рассказать о том, что видел он в пути.
 
 
 
Да, пташка милая — им вся ясна картина —
 
Перепорхнула вмиг в пределы Медаина.
 
 
 
Решили всё. «Я вновь, — сказал Шапур, — лечу,
 
Подобно бабочке, к прекрасному лучу.
 
 
 
Вновь изумруд верну я руднику. Дурмана
 
Жди сладкого опять от нежного рейхана».