Наедине (СИ)

— Я тебя вижу второй раз в жизни, а ты меня уже достал. Я ни хрена не должен тебе объяснять, понял? Моя жизнь, что хочу, то и делаю, — он презрительно сплевывает на землю и вновь смотрит на меня с нескрываемым раздражением. — У меня с башкой порядок — никаких сдвигов, и это нормально, что я продолжаю жить в то время, как Симка никак не может расстаться со своими закидонами. Более того, постоянно шлет меня куда подальше, чтобы я не мешал ей вдоволь жалеть себя, а я, мать ее, тоже не железный. Она вся в переживаниях, а мне что делать прикажешь? Возле нее сидеть, как карманная собачка?
Я пожимаю плечами.
— Да мне, в общем-то…
— Ты что думаешь, — перебивает Володя, — у тебя, что ли, лучше получится? Думаешь, взялся из ниоткуда, принесло тебя к нам каким-то попутным хреном, так все, ты сразу же прозрел в самый корень всех наших проблем и знаешь, кому и как следует поступать? Да я два года вокруг нее круги нарезаю, а ей хоть бы что — нет, говорит, ничего больше. Ни наших отношений, ни ее самой, ничего… Дура двинутая, — Володя яростно забрасывает окурок в стоящую тут же урну и лезет за следующей сигаретой. — Ну, ничего… Когда-нибудь ей наскучит этот хреновый концерт, и она перестанет валять дурака.
— Концерт? — я усмехаюсь, вспоминая панический страх в глазах, густо обведенных угольно черным цветом. — Ты так это называешь?
— А ты по-другому? Два года прошло, за это время любой неврастеник восстановится, наведет порядок в своей больной голове, разложит там все как надо, по полочкам. А Симка уперлась в свои переживания, и ничего больше ей не надо. Ничего, кроме внимания желающих ее бесконечно жалеть. Ну, что-то вроде того, как это делает Алина Сергеевна. Будь ее воля, она бы дни и ночи околачивалась рядом с дочуркой, — Володя передергивает плечом. — Но у Алины Сергеевны есть это самое желание, а у меня нет. Мне что-то совсем не улыбается забить крупный болт на свою жизнь, окопаться рядом с Симкой и постоянно выслушивать ее бессвязные бредни, большую часть которых составляют вообще какие-то неясные образы из сновидений. Из снов, прикидываешь? Иногда мне кажется, что она просто издевается над всеми нами, специально все это вытворяет, исследуя, насколько же нас хватит и когда наступит предел.
— А тебе не приходило в голову, что она реально могла измениться?
Володя презрительно смеется:
— Прошло слишком много времени, она давно должна была прийти в себя и прекратить уже строить из себя великую мученицу. У всех, блин, свои проблемы, но только она одна впадает в какое-то ненормальное состояние, зацикливается на всем этом, да еще тянет за собой в безнадегу всех своих близких людей. Ты сам видел ее предков, это просто какой-то лютый атас. Им башню срывает от ее выкрутасов, а Симке хоть бы что. И знаешь, почему? Да потому что других — никого, кроме себя — она не видит!
Сказав так, он бросает в урну следующий окурок и, поежившись, быстро запахивает края своего малинового пиджака. Мне кажется, что у нас с разгорячившимся Володей диаметрально противоположные взгляды на одну и ту же картину, и потому нет никакого смысла продолжать этот разговор, который все равно ничего не изменит. И тем не менее я задаю вопрос:
— А что, если она не притворяется?
— Тогда у нее просто съехала крыша, и я правильно делаю, что тихо-мирно дожидаюсь развязки в сторонке. Если постоянно рваться в бой, как ее родители, хватаясь за любую возможность побаловать Симкино неутомимое эго, то можно прошляпить кучу времени, но все равно ничего не добиться. — он поднимает на меня острый взгляд, смотрит неприязненно и прибавляет уже другим тоном. — Знаешь, у нас чувства. Реальные. Что бы ты там ни думал, а я люблю ее, но ту, которой она была когда-то — веселую и беззаботную девчонку, рядом с которой и сам чувствуешь себя значимым, живым. А не эту, затюканную то ли жизнью, то ли собственными стараниями серую тень. Когда я вижу ее теперь, мне, черт побери, хочется сунуть шею в петлю и удавиться. А я очень сильно люблю эту жизнь!
Ветер снаружи усиливается, треплет оголенные ветви близко растущих деревьев, мерно покачивающиеся фонари у входа, края нашей одежды. Володя сильнее стискивает полы своего пиджака, многозначительно поглядывая в сторону приветливо освещенного входа в клуб, куда ему так не терпится вернуться. Сзади меня слышится шум, затем чья-то тонкая рука просовывается под мой локоть, и голос моей сестрицы интересуется с нажимом:
— Мих, мы едем домой, или нет?
Не оглядываясь, я киваю. Катькино появление стирает с лица Володи озабоченную хмурость, с какой он говорил о Серафиме; сейчас во взгляде паренька появляется искорка живого интереса. Он расправляет плечи под малиновым пиджаком и даже улыбается, надеясь произвести лучшее впечатление. Его настроение заметно улучшается. Держу пари, он принял Катьку за мою девушку, испытал что-то вроде облегчения и поспешил исключить меня из списка потенциальных коршунов, кружащих вокруг беззащитной добычи в лице Серафимы.
— Миш, тут холодно, — жалуется сестрица, теснее прижимаясь к моей руке.
Я вторично киваю и теперь разворачиваюсь к ней полубоком. Машинально набрасываю на ее затылок капюшон, укрывая сестрицу от ветра, и в этот момент замечаю Володиного приятеля, выбравшегося на крыльцо клуба в поисках исчезнувшего паренька. Белобрысый замирает у тяжелой входной двери и просто наблюдает за тем, как мы расходимся в разные стороны. Даже когда Володя поднимается на крыльцо, белобрысый не торопится возвращаться в теплый зал клуба. Я спиной ощущаю на себе его взгляд до тех пор, пока мы с хранящей молчание сестрицей не исчезаем из зоны видимости, просматривающейся со стороны молодежного заведения.
* * *
В квартире Катерина с разбегу прыгает на диван и замирает, без слов предлагая мне катиться ко всем чертям и не трогать ее хотя бы скудный остаток этого вечера. Но по тому, как напряглась ее спина под тонкой белой блузкой, я понимаю, что сестрица только и ждет момента, когда я с ней заговорю. Вместо этого я неторопливо стаскиваю с плеч куртку, прилежно тащусь с ней в прихожую и даже определяю на вешалку, а не бросаю как зря на свободное местечко под ней. Иду на кухню и ставлю чайник. Примерно через пару-тройку минут сюда же приносит и Катерину. Она хмуро оглядывается, подгребает под себя стул и садится на него верхом.
— Ну? — интересуюсь, привалившись к кухонной тумбе.
— Вот только не начинай! Я просто отдыхаю. Что мне уже, нельзя с друзьями встретиться? — несется в атаку Катька, засыпаясь прямо на ходу.
Она изо всех сил пытается состроить злобную физиономию, но в итоге делается похожей на ощетинившегося злобного хомячка, даже щеки дует точно так же.
— Можно, можно, — великодушно разрешаю я, устраивая руки на груди. — Только так, чтобы отец не поднимал на уши всех наших знакомых, пытаясь тебя отыскать.
Она силится что-то ответить, но я не даю ей такой возможности. Беру другой стул, устраиваюсь с ней рядом и пристально вглядываюсь в ее поблескивающие притворной злобой глаза:
— Хорошо, давай от обратного. Имя, фамилия, место обитания.
Катькины глаза широко распахиваются:
— Чего-о?
— Я о твоем пареньке, том самом, из-за которого ты черт знает сколько дней подряд льешь слезы, — терпеливо разъясняю. — Конечно, ты можешь ничего мне не говорить. Но ты ведь понимаешь, что если я захочу, то сам все узнаю? Твои же подружки все и выложат.
Катька оторопело трясет головой и начинает громко смеяться:
— Мишка, забудь об этом, — велит мне сквозь смех, ладонью потирая кожу у виска. — Ты что же… Ты думаешь, я все еще страдаю такой ерундой? Ты так плохо меня знаешь?
— Значит, дело в другом?
— В другом. Конечно! — она тянется ко мне и легонько похлопывает по здоровому плечу, предлагая расслабиться и не думать о всяких глупостях. — Ромка здесь вообще не при чем. Нет, конечно, ты можешь мне не поверить и убедиться самостоятельно, но тогда парень пострадает ни за что, а ты наломаешь дров и выставишь себя еще большим идиотом. Оно тебе надо?