Княже мой, княже (СИ)
Поместье Эвана было устроено почти так же, как и его городской дом, но если последний Энзо не успел толком рассмотреть, то в По он довольно быстро вынужден был изучить всё.
Вся усадьба состояла из двух неравных частей: дикого леса, скрывавшего среди высоких стройных стволов зеркала озёр и вершины холмов – и небольшого обжитого уголка, где располагались дом Аргайлов, оранжерея, партер, лодочная станция и хозяйственные корпуса.
В самом особняке господа занимали три этажа. Слуги жили на приземном этаже – их насчитывалось несколько десятков, причём добрую половину из них составляли бородатые мужчины в килтах с суровыми взглядами профессиональных вышибал, а остальными были в основном многочисленные горничные и кухарки, которые должны были поддерживать в порядке дом. Секретарь, с которым Энзо уже был несколько знаком, так же жил на третьем этаже.
На первом этаже располагалась бальная зала с множеством альковов, которую пока что никто не пускал в ход, а так же две бильярдные, музыкальная и карточная комнаты, библиотека и обеденный зал.
На втором располагались комнаты господ – которых, к разочарованию Энзо, обнаружилось куда больше, чем он бы хотел.
На третьем находились апартаменты гостей – в том числе для него было выделено, как он и просил, четыре комнаты: просторная ванная, отделанная ясенем, с туалетным столиком, где он благополучно разместил всё, что привёз с собой: баночки духов, мыло, миндальный крем и бритвенный набор. Рядом с ванной располагалась гардеробная, которую Энзо не удалось заполнить до конца. Собираясь в дорогу, он думал о том, как наиболее незаметно выбраться из клуба, и взял лишь минимум того, в чём нуждался теперь: у него было всего два костюма – фрачная пара и спенсер с белыми эластичными штанами, в котором он и ехал в поместье – в то время как обстоятельства требовали менять костюмы четыре раза в день. Десяток сорочек – вдвое меньше того, что было ему нужно, просто чтобы хватило на неделю. Что уж говорить о том, что ему мучительно не хватало оставшихся в Манахате жилетов. Оставалось радоваться тому, что в чемодан вместилось достаточное количество шейных платков и хотя бы одна трость. Цилиндра у него тоже не нашлось – впрочем, здесь, в поместье, никто их и не носил. И хотя сельский образ жизни немного облегчал его ситуацию, он же её и осложнял: в те три дня, что Эван позволил ему отсыпаться в городе, Энзо не вставал с постели и успел распланировать ближайшие месяцы в общих чертах, и в первую очередь собирался пополнить запасы, но сделать этого не успел.
В целом, по здравом размышлении, он пришел к выводу, что всё складывалось достаточно неплохо, хотя избавиться от злости на Эвана, который так долго его отвергал, чтобы теперь силой притащить к себе домой, до конца не мог.
Все эти три дня Энзо ужасно скучал и ждал, когда же наниматель пригласит его к себе, но этого так и не произошло. Зато следующие несколько дней вполне восполнили этот пробел.
Эван разломал в щепки то подобие режима, которое Энзо собирался установить и к которому привык.
Если в клубе раньше одиннадцати Энзо не открывал глаз, то в поместье Аргайлов каждое утро, едва солнце заглядывало в окно, начинали стучать в дверь. Чезаре, приходивший в комнаты к хозяину с утра, шёл открывать и передавал Энзо, что господин давно уже ждёт его. Если в первые дни Энзо пытался отвечать, что ещё не встал и ему нужно время, чтобы привести себя в порядок, то к концу недели понял, что это приводит лишь к тому, что через несколько минут лакей приходит опять, на сей раз чтобы сообщить Чезаре, что господин просит его всё-таки встать. Эта перебранка не давала ему спать до тех пор, пока Энзо всё-таки не вставал, но в итоге он вынужден был выбираться из своих комнат, одевшись кое-как – а с этим он смириться не мог. На седьмой день он сам приказал Чезаре разбудить его в шесть утра, чтобы к девяти – когда появится очередной неуёмный слуга – уже выглядеть хорошо.
Если в клубе Энзо, встав и немного понежившись в кровати, отправлялся на пробежку, которая никогда не требовала особых усилий от него, хотя и помогала проснуться до конца, то Эван в первый же день, едва дав ему проглотить один-единственный тост, потащил Энзо в конюшню и стал выяснять, умеет ли тот ездить верхом.
Выяснив, что верхом Энзо не ездил никогда, Эван немного поскрипел зубами и сказал, что будет сам учить его. В первый же день Энзо вернулся домой с боками, ноющими от тряски, и с ягодицами, смятыми в паштет, но, конечно же, Эван не собирался его жалеть. Пытка продолжалась каждое утро, а Эван лишь посмеивался, глядя на него, и не упускал возможности пройтись ладонью по обтянутому тонкими панталонами бедру или хлопнуть пониже спины: Эвану явно не давал покоя его зад.
К концу недели он уже худо-бедно держался в седле, хотя и хватался иногда за Эвана, едущего рядом с ним – не столько опасаясь упасть, сколько для того, чтобы ощутить его рядом с собой.
Рядом с Эваном, несмотря на все его раздражающие привычки, было на удивление хорошо. Он редко целовал Энзо, зато в те секунды, когда целовал, Энзо казалось, что время останавливается и весь мир сужается до глаз, сверкающих тёплым коричневым пламенем напротив него. Эвану было достаточно простого прикосновения, поцелуя или взгляда, чтобы разжечь в Энзо огонь, и Энзо наслаждался как мог этим непривычным для себя состоянием, когда не хочется менять ничего.
Впрочем, кое-что ему всё же хотелось бы изменить – это обеды, которые ежедневно собирали всю семью Аргайлов за одним большим столом. Сам он во время них сидел от Эвана очень далеко, в той части, где располагались все племянники князя: и, как с величайшим удивлением открыл для себя Энзо, Ливи Джим МакГауэр, которого Энзо искренне надеялся не встречать больше никогда.
Ливи ничего не рассказал ему о том, как попал в дом. Напротив, на все попытки завязать разговор двусмысленно намекал, что Эван сам приказал привести его сюда и при встрече «был весьма восхищён».
Энзо не говорил в ответ ничего.
Кроме них в этой части сидели Кестер, которого Энзо уже видел в Манахате, и Линдси – ещё один старший племянник Эвана, который без конца бросал косые взгляды на Ливи. Тут же сидела молодая и симпатичная племянница Эвана Кони, с которой Ливи и Энзо удавалось общаться довольно легко. Ещё одно место пустовало, и, как понял Энзо из разговоров других родственников, предназначалось Конахту Аргайлу, третьему племяннику Эвана, который приезжал домой лишь на пару недель в году. Ещё двоих детей Энзо иногда видел в парке: им обоим было не больше четырнадцати лет, и все дни они проводили с гувернёрами, так что на них Энзо внимания не обращал.
Практически это был самый дальний край стола, но даже здесь он не мог не ощущать на себе косых взглядов – как племянников, так и старшей родни, окружившей Эвана с обеих сторон.
Здесь были три женщины, которых Энзо не успел ещё запомнить по именам, но среди которых выделил для себя немолодую и величественную, которая косо смотрела не только на него, но и на всех за столом. Казалось, даже Эвана она воспринимала не слишком-то всерьёз.
Вторая, сидевшая по левую руку от Эвана, была кругленькой блондинкой с улыбчивым лицом. Она, как понял Энзо, приходилась матерью кому-то из старших детей, но мужа её Энзо никогда в поместье не встречал. Звали эту пышную блондинку с неожиданно холодными для её типа лица голубыми глазами Изабель, и она по большей части говорила за столом о семейных делах. Она вообще говорила за столом больше всех.
Рядом с ней сидела худая темноволосая женщина, которая вступала в разговор только, чтобы попросить соль. На Энзо она смотрела так же холодно, если вообще смотрела на него.
За столом оставалось ещё несколько пустых мест, но кому они предназначались, Энзо не хотел знать и не спрашивал – ему было не до того.
Энзо довольно быстро понял, что готов он должен быть в самом деле «всегда».
Эвану могло прийти в голову повалить его в конюшне, пока конюх ходит за уздечкой для коня, в винном погребе – пока дворецкий поднимается наверх с бутылкой вина – или где-нибудь ещё.