Прощай, чужая земля (СИ)

И тем не менее к концу осени, когда дожди стали особенно холодными, а ветер пронизывал насквозь, тянущее чувство в груди вернулось.
Дэниэл стал чувствовать неловкость в присутствии Рейзена, будто предавал кого-то уже тем, что приходил к нему на занятия, и тем не менее отказаться от этих занятий не мог – тем более теперь.
Когда ноябрь уже подходил к концу, а от Грега по-прежнему не было вестей, в лофте раздался звонок. Джек передал трубку Дэниэлу, и тот услышал энергичный голос Рейзена:
- Привет.
- Привет, - Дэниэл машинально улыбнулся, и тут же уголки его губ поползли вниз. – Ты что-то хотел?
- Да. В десятых числах декабря мы планируем открытие новой выставки. Я думаю, что мог бы взять парочку твоих картин. Я бы мог даже сразу их купить, потому что мне всё равно хотелось бы видеть их – если не на выставке, то у себя в особняке.
Дэниэл сглотнул. Горячая волна взметнулась к самому горлу и осела.
- Дэниэл? – добавил Рейзен, когда молчание стало затягиваться.
- Да.
- Да или нет? Это отличный шанс для тебя. Рисуешь ты хорошо, просто нужно быть на виду.
- Что там? – Джек, отошедший было, чтобы включить чайник, теперь снова оказался рядом с бутербродом в руке.
- Рейзен предлагает купить картины, - он тут же пожалел, что сказал об этом.
- И?! – Джек поднял бровь. Дэниэл вздохнул, чувствуя, что не выдержит напора с двух сторон.
- Хорошо. Спасибо, Дэвид. Куда их привезти?
Новость, которая должна была бы обрадовать его, не радовала Дэниэла совсем. Картины он отвёз, изо всех сил старался быть вежливым, но в тот же день отпросился с занятий и поехал в Дувр – бродил целый день вдоль кромки белых скал, разглядывая замок вдали и не решаясь к нему подойти.
В последний раз он был здесь с Грегом.
Грег, с тех пор, как перестал прятаться, отвозил его сюда всегда – только в основном не на машине, а на поношенном байке, который обнаружился у него через пару недель.
- Так быстрее, - сказал он, заметив на лице Дэниэла немой вопрос. – Машина больше… для городских дел.
Для Грега это был целый монолог, потому что обычно рассказывать о себе он не любил, но в тот, последний раз, они говорили довольно много – теперь Дэниэл понимал, что Грег, возможно, просто предчувствовал грядущую разлуку.
Он сильно кривил душой, упорно утверждая, что замки не любил – Грег знал о замках всё. И если его разговорить, мог описать назначение каждой бойницы, определить на глаз древность тех или иных камней с точностью до сотни лет. Когда Дэниэл подметил эту его особенность, Грег надолго замолк, а потом сказал:
- Всё равно, Дувр я не люблю.
Дэниэл обмакнул в краску кисть и сделал небольшой мазок – это была первая картина, которую он рисовал полностью с натуры, не пытаясь придать ей те краски, которых не видел вокруг. Холм и так был достаточно зелёным, камни достаточно древними… А слева, в тени дерева, приклеившись к стволу, чернела фигура Грега, которую он и пытался сейчас изобразить.
- Мне жаль, что я заставляю тебя таскаться сюда, - сказал Дэниэл, осторожно делая рядышком ещё один мазок.
Грег отвернулся и снова замолк, разглядывая серые стены крепости.
- Я хотел бы, - сказал он, - чтобы ты нарисовал другой замок. Только для меня.
Дэниэл вздрогнул. От тембра голоса Грега его частенько пробирало насквозь, и это была одна из таких минут.
- Может, я бы и сам хотел его нарисовать… для тебя… - сказал Дэниэл и опустил взгляд на холст. Он не заметил, как Грег снова повернулся к нему, смотрел с минуту, а затем подошёл к этюднику.
- Продай мне одну из твоих картин, - сказал он.
Дэниэл вскинулся, резко поднял на него взгляд. В этой мысли – в идеи того, что Грег будет что-либо у него покупать, было нечто кощунственное. И не потому, что Дэниэл не хотел «продавать», Дэниэл не хотел продавать именно ему.
- Я давно говорил, что хочу подарить тебе одну… или не одну.
Грег слабо улыбнулся – улыбки у него вообще были куцые, и когда они появлялись на лице, глаза не покидала грусть.
- Нет, Дэни, ты ведь мог бы их продать.
- Прекрати! – Дэниэл бросил кисть и хотел было отшагнуть назад, но Грег поймал его поперёк туловища и прижал к себе.
- Ну хватит. Прости.
Он уткнулся носом в волосы Дэниэла, и тот ощутил горячее дыхание щекой. Напряжение, царившее между ними, иногда становилось невыносимым. Сердце щемило и хотелось большего, и в то же время, даже так, на расстоянии метра, с Грегом было хорошо.
- Я рад, что ты занимаешься любимым делом, Дэни, - зашептал Грег быстро-быстро, - я рад, что ты нашёл себя. Но я вижу, как ты живёшь. А я хочу, чтобы у тебя было всё. Хочу что-то сделать для тебя.
Дэниэл закрыл глаза и обмяк.
- Я просто хочу быть с тобой. Мне больше не нужно от тебя ничего.
- Я знаю. Поэтому я тебя и… - Грег замолк и зажмурился, так и не договорив.
Картину он всё-таки принял – правда, забрал не в тот вечер, а в другой, специально заехав за Дэниэлом на машине на вернисаж. Аккуратно упаковал и убрал на заднее сиденье – Дэниэл ещё не видел, чтобы с его картинами обращались так. А через три дня сказал ему, что собирается уезжать.
========== Часть 7 ==========
Когда выставка всё же состоялась – Дэниэл не поверил до конца, что это происходит с ним.
Уже наступила зима, и по улицам вовсю барабанил дождь вперемешку со снегом – где-то бился со звоном о стёкла домов, где-то падал мягко - и тут же таял.
Погода стояла редкостно серая и редкостно отвратительная – как ни старался, Дэниэл не мог увидеть красоты в том, что вдохновляло многих приверженцев декаданса – мрачной безнадёжности английской зимы.
Прогулки стали реже, да и на вернисаж он выходить перестал, потому что холсты промокали под дождём. Сидел, укутавшись в плед, у окна и читал, лишь изредка уговаривая себя выбраться и сделать на холсте несколько мазков.
Дэниэл никогда не задумывался о том, что такое «вдохновение» – может, потому что оно никогда не покидало его. Он хотел рисовать - утром, вечером, днём. Ему всегда не хватало только времени и красок, чтобы класть на холст те картины, которые роились в его голове. И ещё – мастерства. Он сам чувствовал себя неуклюжим танцором на пиру, кое-как собиравшим всполохи цвета в кусочки картины. И хотя Джек и все его друзья, видевшие картины Дэниэла, говорили, что рисует он «просто отпад», самому ему всегда казалось, что получается что-то не то.
Теперь, став посещать индивидуальные занятия с Рейзеном, он обнаружил, что то, что раньше требовало десятка эскизов и всё равно получалось с трудом, выходит неожиданно легко. И в то же время что-то менялось. Он переставал ощущать живопись как магию – она становилась ремеслом. Больше не нужно было гадать, как должна была лечь на камень солнечная тень – он точно знал, как двумя штрихами рассчитать нужный угол и спроецировать нужную форму. Но и тень переставала быть живой, превращаясь лишь в кусочек математической формулы, росчерк пера.
- Это пройдёт, - говорил Дэвид, которого теперь можно было называть Дэйв, – искусство и есть ремесло. Как для дикаря покажется то, что наши машины ездят сами по себе, так и для зрителя, несведущего в живописи, картина – это нечто запредельное, происходящее из вдохновения и таланта. Ничего этого нет. Вдохновение – просто верный эмоциональный настрой. Талант – задатки, интуиция, которая позволяет видеть чуть больше, чем видит обычный глаз, ловкость руки, точно делающей мазок. Нет никакой магии и «талант» бессилен, если нет умения рисовать. Прежде всего – нужно мастерство.
Дэниэл не мог спорить. Слова Рейзена выглядели слишком логично, да и практика показывала, что он прав – три картины, которые он нарисовал ещё осенью под его руководством, продались неожиданно легко. Вот только на эти картины не жалко было вешать ярлык. Продавать их тоже было легко, потому что в них не было ни грамма души.