Поэзия трубадуров. Поэзия миннезингеров. Поэзия вагантов

ПРИЗЫВ К КРЕСТОВОМУ ПОХОДУ 
 
 
Что предрекает царь Давид,
 
осуществить нам предстоит,
 
освободив господня сына
 
от надругательств сарацина!
 
В неизъяснимой доброте
 
принявший муку на кресте,
 
к тебе взывают наши песни,
 
и клич гремит: «Христос, воскресни!»
 
 
 
Мы не свернем своих знамен,
 
покуда гроб твой осквернен,
 
вовек оружия не сложим,
 
покуда псов не уничтожим!
 
Неужто Иерусалим
 
мы сарацину отдадим?
 
Неужто не возьмем мы с бою
 
сей град, возлюбленный тобою?!
 
 
 
Господь, проливший кровь за нас!
 
Поверь, мы слышим: пробил час
 
тебя спасти от мук безмерных,
 
мечи обрушив на неверных!
 
О, мы, погрязшие в грехах,
 
преодолеем низкий страх,
 
с победой в град священный вступим
 
и тем грехи свои искупим!
 
 
 
О, всемогущею рукой
 
ты сам, без помощи людской,
 
врагов изгнал бы окаянных
 
из этих мест обетованных.
 
Но, милосердьем одержим,
 
ты разрешил стадам своим,
 
сомкнувшись в грозные дружины,
 
избыть бесчисленные вины! 
 
 
ПРОТИВ СИМОНИИ 
 
 
Глас услышите вы ныне
 
вопиющего в пустыне.
 
Бог того, кто согрешил,
 
милосердия лишил.
 
Скоро гром над всеми грянет,
 
мир продажный в пропасть канет,
 
божий гнев замкнет уста
 
осквернителей Христа!
 
Посмотрите: в самом деле
 
честь и совесть оскудели,
 
правда спит, убит закон,
 
превратился храм в притон.
 
Да, не выразить словами,
 
что творится в божьем храме,
 
где святейшие ханжи
 
совершают грабежи.
 
От аббата до прелата
 
духовенство алчет злата,
 
под прикрытием сутан
 
обирая христиан.
 
Дни ужасные настали.
 
Розы терниями стали,
 
вера в господа мертва
 
из-за Симона, волхва.
 
Симон, Симон, волхв презренный,
 
обесчестив сан священный,
 
всюду свой справляет пир,
 
развратив, испортив клир.
 
Ныне поп в любом приходе
 
бредит только о доходе.
 
Загляните в каждый храм:
 
Симон тут и Симон там.
 
Тех, с кого он получает,
 
он особо отличает:
 
сунешь в лапу — вверх пойдешь,
 
а не сунешь — пропадешь!
 
Все на свете продается,
 
всяк разврату предается.
 
Стать святым желает вор?
 
Сунь — и кончен разговор!
 
Ошалевши от богатства,
 
Симон хапает аббатства
 
и дружкам своим — смотри! —
 
раздает монастыри.
 
О, небесная царица!
 
Как понять, что здесь творится?!
 
Неужель навек подпасть
 
нам под Симонову власть?
 
Нет! Такого быть не может!
 
Добрым людям бог поможет.
 
Ниспослать давно пора
 
к нам апостола Петра.
 
Он злодея в ад низринет,
 
и — глядишь — вся шайка сгинет,
 
чтобы снова расцвела
 
жизнь, спасенная от зла.
 
Аминь! 
 
 
ФЛОРА И ФИЛИДА 
 
 
В час, когда сползла с земли
 
снежная хламида,
 
и вернула нам весну
 
добрая планида,
 
и запели соловьи,
 
как свирель Давида,—
 
пробудились на заре
 
Флора и Филида.
 
 
 
Две подружки, две сестры
 
приоткрыли глазки.
 
А кругом цвела весна,
 
как в волшебной сказке.
 
Расточал веселый май
 
радужные краски,
 
полный света и любви,
 
радости и ласки.
 
 
 
В поле девушки пошли,
 
чтоб в уединенье
 
полной грудью воспринять
 
жизни пробужденье.
 
В лад стучали их сердца,
 
в дружном единенье,
 
устремляя к небесам
 
песнь благодаренья.
 
 
 
Ах, Филида хороша!
 
Ах, прекрасна Флора!
 
Упоительный нектар
 
для души и взора.
 
Улыбалась им светло юная Аврора...
 
Вдруг затеяли они нечто вроде спора.
 
 
 
Меж подружками и впрямь
 
спор возник горячий.
 
Озадачили себя
 
девушки задачей:
 
кто искуснее в любви,
 
награжден удачей —
 
рыцарь, воин удалой
 
иль школяр бродячий?
 
 
 
Да, не легкий задают
 
девушки вопросец
 
(он, пожалуй, бы смутил
 
и порфироносиц),—
 
две морщинки пролегли
 
возле переносиц;
 
кто желаннее: студент
 
или крестоносец?
 
 
 
«Ах,— Филида говорит,—
 
сложно мир устроен:
 
нас оружием своим
 
защищает воин.
 
Как он горд, как справедлив
 
как красив, как строен
 
и поэтому любви
 
девичьей достоин!»
 
 
 
Тут подружке дорогой
 
Флора возражает:
 
«Выбор твой меня — увы! —
 
просто поражает.
 
Бедным людям из-за войн
 
голод угрожает.
 
Ведь не зря повсюду жизнь
 
страшно дорожает.
 
 
 
Распроклятая война
 
хуже всякой муки:
 
разорение и смерть,
 
годы злой разлуки.
 
Ах, дружок! В людской крови
 
рыцарские руки.
 
Нет! Куда милей студент —
 
честный жрец науки!»
 
 
 
Тут Филида говорит:
 
«Дорогая Флора,
 
рыцарь мой не заслужил
 
твоего укора.
 
Ну, а кто избранник твой?
 
Пьяница! Обжора!
 
Брр! Избавь тебя господь
 
от сего позора!
 
 
 
Чтят бродяги-школяры
 
бредни Эпикура.
 
Голодранцам дорога
 
собственная шкура.
 
Бочек пива и вина
 
алчет их натура.
 
Ах! Ваганта полюбить
 
может только дура.
 
 
 
Или по сердцу тебе
 
эти вертопрахи —
 
недоучки, болтуны,
 
беглые монахи?
 
Молью трачены штаны,
 
продраны рубахи...
 
Я бы лучше предпочла
 
помереть на плахе.
 
 
 
Что касается любви,
 
тут не жди проворства.
 
Не способствуют страстям
 
пьянство и обжорство.
 
Все их пылкие слова —
 
лишь одно притворство.
 
Плоть не стоит ничего,
 
если сердце черство.
 
 
 
Ну, а рыцарь неохоч
 
до гульбы трактирной.
 
Плоть он не обременил
 
грузом пищи жирной.
 
Он иной утехой сыт —
 
битвою турнирной,
 
и всю ночь готов не спать,
 
внемля песне лирной».
 
 
 
Флора молвила в ответ:
 
«Ты права, подружка.
 
Что для рыцарей — турнир,
 
то для них — пирушка.
 
Шпага рыцарю нужна,
 
а студенту — кружка.
 
Для одних война — разор,
 
для других — кормушка.
 
 
 
Хоть подвыпивший студент
 
часто озорует,
 
он чужого не берет,
 
сроду не ворует.
 
Мед, и пиво, и вино
 
бог ему дарует:
 
жизнь дается только раз,
 
пусть, мол, попирует!
 
 
 
Там, в харчевне, на столах
 
кушаний навалом!
 
Правда, смолоду школяр
 
обрастает салом,
 
но не выглядит зато
 
хмурым и усталым,
 
и горяч он, не в пример
 
неким самохвалам!
 
 
 
Проку я не вижу в том,
 
что твой рыцарь тощий
 
удивительно похож
 
на живые мощи.
 
В изможденных телесах
 
нет любовной мощи.
 
Так что глупо с ним ходить
 
в глубь зеленой рощи.
 
 
 
Он, в святой любви клянясь,
 
в грудь себя ударит,
 
но колечка никогда
 
милой не подарит,
 
потому что рыцарь твой —
 
скопидом и скаред.
 
А школяр свое добро
 
мигом разбазарит!
 
 
 
Но, послушай, милый друг,—
 
продолжала Флора,—
 
мы до вечера, видать,
 
не окончим спора.
 
И поскольку нам любовь —
 
верная опора,
 
то, я думаю, Амур
 
нас рассудит скоро».
 
 
 
Поскакали в тот же миг,
 
не тая обиды,
 
две подружки, две сестры,
 
две богини с виду.
 
Флора скачет на коне,
 
на осле — Филида.
 
И рассудит их Амур
 
лучше, чем Фемида.
 
 
 
Находились целый день
 
девушки в дороге,
 
оказавшись наконец
 
в царственном чертоге.
 
Свадьбу светлую свою
 
там справляли боги,
 
и Юпитер их встречал
 
прямо на пороге.
 
 
 
Вот в какие довелось
 
им пробраться сферы:
 
у Юноны побывать,
 
также у Цереры.
 
Приглашали их к столу
 
боги-кавалеры.
 
Бахус первый свои бокал
 
выпил в честь Венеры.
 
 
 
Там не выглядел никто
 
скучным и понурым.
 
Каждый был весельчаком,
 
каждый — балагуром.
 
И амурчики, кружась
 
над самим Амуром,
 
улыбались нашим двум
 
девам белокурым.
 
 
 
И тогда сказал Амур:
 
«Боги и богини!
 
Чтобы нам не оставлять
 
девушек в кручине,
 
разрешить нелегкий спор
 
нам придется ныне.
 
Впрочем, спор-то их возник
 
по простой причине.
 
 
 
Ждут красавицы от нас
 
точного ответа:
 
кто достойнее любви,
 
ласки и привета —
 
грозный рыцарь, что мечом
 
покорил полсвета,
 
или бесприютный сын
 
университета?
 
 
 
Ну, так вот вам мой ответ,
 
дорогие дети:
 
по законам естества
 
надо жить на свете,
 
плоть и дух не изнурять,
 
сидя на диете,
 
чтобы к немощной тоске
 
не попасться в сети.
 
 
 
Кто, скажите, в кабаках
 
нынче верховодит,
 
веселится, но притом
 
с книгой дружбу водит
 
и, в согласье с естеством,
 
зря не колобродит?
 
Значит, рыцаря студент
 
явно превосходит!»
 
 
 
Убедили наших дев
 
эти аргументы.
 
Раздались со всех сторон
 
тут аплодисменты.
 
Стяги пестрые взвились,
 
запестрели ленты.
 
Так пускай во все века
 
славятся студенты!