Мир дзэн
Каждый снежный букет —Как стефантис и белые розы.Из моих шестидесяти и десяткаДвадцать лет не вернутся уж вновь,А из семидесяти отними двадцать —Останется мне пятьдесят.Посмотришь на деревья в цвету —И пятидесяти весен покажется мало.И в горы я подняться хочу,Чтоб видеть вишню, покрытую снегом.О своей любви к цветущей вишне, плод которой — маленькая горькая ягода, японцы говорят, что она учит «видеть пользу в бесполезном».
Ива рисует по ветруБез кисти — ветвями.Когда кругом метут бураны,И онемел от кашля поп,И красен нос у Марианны,И птица прячется в сугроб,И яблоки румянит пламя,Тогда сова кричит ночами: У-гу!У-гу! У-гу! Приятный зов,Коль суп у толстой Джен готов.Вечно новое творенье,Божества воображенье……Не думайте, что Бог похож на плотника, который работает, когда хочет, — может закончить работу, а может бросить ее, если ему так вздумается. У Бога все по-другому; как только он увидит, что ты готов, он начнет действовать, он войдет в тебя, и это будет так же естественно, как то, что на ясном небе ярко светит солнце… Так и художник — если он будет задумываться над каждым мазком, ему лучше совсем не браться за кисть.
Художник должен настроиться на то, что хочет выразить себя, и позволить ему осуществиться через него.
В реальности человек никогда ничего не создает; если он и творит, то как универсал, аноним, как проводник высшего Принципа. В возрасте истинной мудрости художники, ученые и мыслители никогда не думали о том, чтобы присвоить свои имена работам, которые проявлялись через них.
Аналитический ум склонен разбивать сложные явления на более простые компоненты для их дальнейшего наблюдения и систематизации, ищет им практического применения, тогда как интуиция вольно или невольно видит единство целого и угадывает значение множества явлений. Но и это не все — ведь интуиция, родственная духу творчества, есть инструмент для творчества и для постижения.
Я рисую, чтобы освободиться от явлений внешнего мира, чтобы изучить их и понять их сущность, которой проверяется внутреннее зрение.
Как много смыславкраснойтачке,блестящей отдождя,рядом с белымикурами.Как хорошо заметенГорный муравейНа белых лепестках пиона!В летних ливняхНоги журавляСтали короче.Бумажный цветок
Бумажная птица
Бумажная луна
Кто еще ходит по дикой земле?
Я вешаю луну на ветку сосныИ снова снимаю ее.Между стеблями ячменя,Точно сшивая их,Порхает бабочка.…ОсторожноЯ протянула ему крошку,А он расправил свои перьяИ медленно поплыл к себе.Так весла делят океан,Слишком серебряный, чтобы его бороздить,И бабочки улетают в ночьСпокойно, точно плывут.Если говорить о внешнем мире, то художник сталкивается с тем, что видит; а видит он в основном то, на что смотрит.
И вот яркий свет величественного рассвета —Розовый, золотой, янтарный — наполнил полнеба.Мокрые скалыСветились, легкий ветерокШевелил листву в лесу и качал болотные цветы;Тихая лощина меж низкими холмамиСтала прекрасной, как небо.…В [японском] искусстве аранжировки цветов незаполненные, пустые места считаются включенными в общую картину. (…) Они обозначают невыразимую, невидимую, безмолвную тишину. Они ритмически включены в гармонию несимметричного и по-своему красноречивы и выразительны.
Когда я жил в дзэнском монастыре, мне подарили для медитаций картину в стиле сумиэ, на которой свободными мазками был нарисован большой круг. Что он означал? Каждый день я должен был смотреть на него. Что это было — самоотречение? Или Вселенная, в которой терялась моя индивидуальность? Сначала я никак не мог понять, в чем эстетическая ценность этой картины, хотя восточному человеку она многое говорила о характере своего автора. И вдруг в какой-то момент я словно прозрел. (…) Когда я увидел дракона, написанного свободными мазками на потолке храма в Киото, я вспомнил о мощном ритме, свойственном фрескам Микеланджело; конечно, формы живописи были различны, и сумрачные черные тучи, на фоне которых был изображен этот стремительный полет, совсем не походили на легкие облака Италии, но величайшая сила духа ощущалась в обоих этих произведениях.
