Всё циклично

  
ДЕРЕВЕНЕЮЩИМ ЯЗЫКОМ
 
 
 
Вот и ходи, руки скрестив, не смотри в глаза,
 
гнутой сосны ненужней, бездомней ветра.
 
Полнясь таким тяжёлым, что не сказать,
 
вряд ли догонишь осень в кричащих гетрах.
 
Время такое — рыжее, злое, но
 
дело не в нём, не в ней и ни в ком, по сути.
 
 
 
Падай. Для точки опоры первично дно.
 
Ритмы рассыпались, есть только ритм ходьбы,
 
рифмы истлели, остался лишь образ речи.
 
В левом кармане — жвачка, а в правом — пыль.            
 
Инструментарий скудный, но человечий.
 
 
 
Падай же, в самом деле, к чему тянуть.
 
В каждом финале прячется точка роста.
 
Нужно принять цикутную тишину —
 
после будет просто.
 
 
 
...Жадно, залпом, как пьют давно желанную женщину
 
или же чашу мира накануне всеобщей смерти...
 
Как же много лишнего о себе намерещено,
 
только сейчас понимаешь. Вертит
 
чья-то рука волчок, ты — юла, нет — слово «юла»,
 
нет —  прообраз слова, уже не важно какого.
 
Хочешь, будешь пчела?
 
А хочешь, стрела?
 
А хочешь...
 
Словом,
 
решай сама, куда лететь, о чём звенеть,
 
кого ублажать, за что умирать.                      
 
Пробуй
 
всё с начала, зная, что рядом всегда не те,
 
но сложное не даётся просто — хотя бы для того, чтобы...
 
 
 
...застыв от октябрьских объятий прийти в себя в темноте
 
/чей это мир какой на дворе век как выглядит дом?/
 
для нового слова на карте нёба дорогу прокладывая
 
деревенеющим языком.
 
 
 
***
 
То ли кризис среднего всеми лапами
 
наступил на маленькую меня,
 
посчитав огрызком особо лакомым,
 
то ли это время пришло менять
 
дашь на дашь по курсу большой усталости, —
 
но прижал к земле атмосферный столб.
 
 
 
По утрам зеркалится взгляд безжалостный
 
и встает ошую двугорбый долг.
 
«Запасайся, — шепчет, — водой терпения,
 
впереди нелёгкие времена».
 
Одесную — пусто. Кокетство с теменью
 
может даже ангела доконать.
 
 
 
Но, надев пальто, нацепив улыбку,
 
принимаю правила общежи...
 
Житие моё, как обычно, зыбко,
 
пролетаю цели и этажи.
 
 
 
И летит мне вслед остроклювой птицей
 
тень от авторучки/пера/стило,
 
чтобы сделать буквой, вживить в страницу:
 
навсегда, бестрепетно, набело.
 
 
 
***
 
Медленна речь деревьев — слово рождают век,
 
пишут зачатки буквы в хрупких прожилках листьев.
 
Что мне их письменность, я полустёртый след
 
древнего бога, обрывок неясной мысли,
 
слог незакрытый, стило без густых чернил.
 
 
 
...Увлажнённый спил —
 
ток вязкой крови, сплетения тонких веток,
 
жажда корней и потребность тянуться к свету —
 
дрожь умирания.
 
Шелест плакучих ив.
 
 
 
Мне ли читать летописи листвы —
 
путь от облаток почки и до полёта?
 
Мне бы снять обручи с маетной головы.
 
Гадость моя, гемикрания, что ты:
 
чёрная зависть ближних, недобрый взгляд,
 
метка по роду, расплата за мелкотемье?
 
 
 
...Темень кромешная. В ней, хороня, хранят
 
корни, истоки, смыслы, секреты, семя.
 
 
 
Душно на сердце.
 
Тешится суть-змея:
 
платьица, ботики, сумки с питоньим принтом.
 
Я разлюбившая и не люби... Моя
 
правда теряется в мыслимых лабиринтах.
 
В почве настывшей едва ли что прорастёт —
 
в возрасте сбора преступно родить фантомы.
 
Всякий зачаток несёт в себе зрелый плод,
 
каждое яблоко почву и корни помнит.
 
 
 
В целом, всё к лучшему, хоть разложи И-Цзин:
 
лёд обратился в жидкость в прозрачных слизнях,
 
тянутся в схронах жабы, свистят скворцы.
 
Март. Плюс двенадцать. Вечер. Начало жизни.
 
 
  
ВЕСЬ ЭТОТ ДЖАЗ
 
 
 
Ладонь к ладони стремится... 
 
 
 
Согреться хочется,
 
но не жду, чтобы ты объял моё одиночество —
 
в нём так много звёзд и меня, 
 
что два мира ты просто не вынесешь,
 
будь хоть трижды Атлант...
 
 
 
Талант любить рождается с человеком,
 
но поиски самой чистой воды и вхождения в новые реки 
 
отбирают это тепло.
 
 
 
Впрочем, прошлое утекло туда,
 
где время неспешно, 
 
где темна вода,
 
где беда, помноженная на беду, 
 
бормочет в сумеречном бреду 
 
нескончаемые молитвы.
 
 
 
Хвала оккамовой бритве — я отсекаю лишнее.
 
Прошлое — прошлому, 
 
пусть само хоронит своих мертвецов.
 
 
 
Ладонь — к ладони. 
 
Не нужно слов,
 
если есть губы, знающие секрет
 
продолжительного поцелуя.
 
Полутьма, царящая в мире малом, волнует,
 
но свет с тобой, 
 
свет во мне...
 
 
 
В тишине говорят руки, отвечают тела. 
 
Действительность, отражённая в зеркалах,
 
возвращается чудом,
 
в котором я всегда буду 
 
потенциальным открытием.
 
 
 
Будущее прядётся нитями
 
неутомимых парок, 
 
и в общем его полотне,
 
во всяком новом, 
 
пока не проявленном дне,
 
мы вплетены в узор мироздания,
 
как в небо — птицы,
 
до тех пор, пока ладонь к ладони стремится...
 
 
 
***
 
«В квантовой теории всё, что не запрещено, обязательно происходит»
 
 
 
 
 
Всё, что не запрещено, обязательно происходит.
 
Давай рискнём не ограничивать момент обретения чуда рамками.
 
Пусть себе время, проходя, по асфальту подошвами шаркает —
 
сентябрь в последние дни категорически безысходен.
 
 
 
Пусть себе, пусть... 
 
 
 
Грусть — грустящим, 
 
журавлям, как водится, клины.
 
 
 
Нам же, пожалуй, 
 
«немного солнца в холодной воде»,
 
и парк дремотный, который наполовину раздет,
 
и твоя ладонь, 
 
лёгшая 
 
мне 
 
на спину.
 
 
 
Мы оба знаем, что будет позже — позже будет отнюдь не поздно,
 
ведь преимущество среднего возраста в том, 
 
что время можно не торопить.
 
Всё, что не запрещено, 
 
постепенно собирается из крупиц —
 
и превращается в мир для двоих 
 
или, 
 
нередко, — в звёзды.
 
 
 
Говори... 
 
Что угодно — мне важно тебя слышать,
 
как тебе важно накручивать на палец 
 
шёлком текущую прядь 
 
оттенка выспевшего каштана 
 
и на мои ладошки дышать.
 
 
 
Вечер на нашей стороне — не торопясь, подбирается ближе.
 
 
 
Всё, что не запрещено, обязательно происходит.
 
Собственная вселенная подчиняется законам, придуманным для двоих.
 
Значит, в едином ритме двух тел, доверчивых и нагих,
 
момент обретения чуда предсказуемо бесповоротен...
 
 
 
***
 
И ночь придёт, и будет ночь черна,
 
в саму себя до дна погружена,
 
и звёзды скроют облачные бельма,
 
и запоют огни святого Эльма
 
на низкой и опасной частоте,
 
танцуя на антеннах дальней связи,
 
на мёртвых люстрах, на обломках стен,
 
на яростных сплетеньях бренных тел,
 
а после нас накроет белой бязью
 
забвения и мелкого песка.
 
Да, так мы возвращаемся к истокам.
 
Вот голос мой, а вот моя рука.
 
Я буду петь. Держи меня под током.
 
Весь этот джаз закончится ничем,
 
и мы никем закончимся, но всё же
 
пройди меня, как самый главный обжиг,
 
открой меня так, как другой не сможет,
 
услышь меня в смешении фонем,
 
узнай меня за жадным поцелуем.
 
Весь этот джаз... Я буду. Будешь ты.
 
И мир потом придёт из пустоты,
 
и ночь придёт, и будет... 
 
Аллилуйя.