Всё циклично

  
MANIA
 
 
 
Слышишь? От этого ветра впору сойти с ума —
 
воет в трубе иерихонской трубою, рвётся в дома,
 
играет на натянутых нервах, расшатывает основы.
 
И без того каждый пятый в городе Энске уже поломан,
 
каждый четвертый готов подсесть на стакан,
 
каждый третий непросыхающе пьян
 
и живёт, не приходя в сознание.
 
Нарастает мания.
 
Я боюсь пересечься взглядом с каждым вторым
 
(мерещатся ревущие варвары, полыхающий Рим),
 
поэтому изредка прячусь за первым встречным,
 
не объясняя себя, мимикрируя, отрекаясь от дара речи.
 
Тщетно.
 
Я в каждом из них, и каждый из них — во мне.
 
Все мы — на дне,
 
и не важно вовсе, что я читаю на этой неделе.
 
Каждого из условно живущих почти доели
 
голодные псы — безумные дни нового века.
 
Время летит к исходу, из наскреблённого по сусекам
 
собираются крошки — а жизнь до сих пор не почата.
 
Выхожу без перчаток
 
в подъездное междумирье,
 
не держась за перила, спускаюсь в ночь,
 
ни-чья-не-мать, ни-чья-не-дочь,
 
уже не женщина, ещё не тень.
 
Боги, потерявшиеся в темноте,
 
аукаются, зовут друг друга глупыми именами:
 
нерргааал, анууубииссс, калииии...
 
Ветер, вгрызаясь в слова, смыслы разносит в клочья,
 
подбрасывает обрывки и хохочет, хохочет,
 
глядя, как лихорадочно
 
обломком ветки на застывающей глине я записываю
 
то, что давно мертво и заведомо обессмыслено.
 
 
  
РАССМЕШИТЬ БОГА
 
 
 
То ли спишь, то ли снишься кому-то,
 
то ли в чьём-то романе живёшь
 
персонажем разменным...
 
Укутай,
 
мой творило, в цветистую ложь,
 
расскажи лабуду о прекрасной
 
и в веках неразменной любви,
 
торжество гуманизма отпразднуй
 
да моих мертвецов оживи
 
хоть на пару страниц — я успею
 
досказать, допонять, дообнять.
 
 
 
Ну вот что тебе стоит, кощею,
 
процарапать в листе благодать!
 
 
 
...Увлеклась, безрассудная буква.
 
Преклоняюсь, молю, трепещу,
 
хоть и ты не всесильный как будто,
 
да и я из прощученных сук, —
 
помнишь, сколько их было, уползших,
 
поначалу зубастых зверей? —
 
но стило твоё давит всё больше
 
по податливой глине моей.
 
 
 
***
 
Родишься глиной и станешь горлом
 
с отнорком тёмным для снов души,
 
и будешь в радости или в горе
 
слова несказанные душить —
 
поскольку жить тебе чьей-то песней,
 
поскольку чувствовать на излом.
 
Здесь мир конечен, здесь дышит бездна,
 
здесь каждый строит непрочный дом,
 
и всё, что видишь, — туман и морок,
 
а всё, что слышишь, — обман вдвойне,
 
и дремлет разум, и носят шоры
 
все те, кто вечность живут во сне.
 
А ты им шепчешь помимо воли
 
(ведь воздух в трубке уже не твой)
 
слова, в которых в достатке боли, —
 
и налетает жужжащий рой
 
на пир эмоций, на праздник страсти,
 
на горький чувственный беспредел.
 
В них — жажда крови, их бог — схоластик,
 
в них память тёртых белковых тел.
 
И ты поёшь им, и ты им служишь,
 
поскольку горлу — не выбирать.
 
Но скоро время раздаст беруши,
 
чем явит малую благодать.
 
Тогда поверишь, что всё проходит,
 
как мимо мира — неспящий бог,
 
и, прогудев на прощальной ноте,
 
умолкнешь следом, его манок.
 
 
 
***
 
Я не флейта твоя, я вообще не твоя, господь.
 
Я уже не имею формы, не помню рук,
 
что меня, не спросив, беспристрастно вдавили в плоть
 
и отправили быть на таком продувном миру.
 
 
 
Отпусти меня, господи, может быть, отойдя
 
от твоих ожиданий, я что-то ещё пойму.
 
Я пишу эти письма ушедшим путём дождя,
 
понимая, что канут камнем в твою суму.
 
 
 
Богоборица, дурочка, язва на языке,
 
разодетое тело, носимое невпопад...
 
 
 
Если спросишь: «Кем полнишься?», я открещусь: «Никем».
 
Потому что не верю, что ты пощадишь мой сад,
 
потому что я помню, боже, как ты ревнив,
 
потому что я знаю тяжесть твоей любви.
 
Я впишу тебя, господи, в этот никчёмный миф —
 
отпусти меня только, а сам в нём — вовек живи.
 
 
 
***
 
Кажется, кончится воздух, если не будет слова, —
 
и слово приходит, покачиваясь слегка,
 
готовое рухнуть оземь или улечься в основу
 
новой религии всех оставленных в дураках.
 
— Здравствуйте, — говорю, — слово, мне бы немного бога
 
или же многобожие — ну, какой ни есть пантеон...
 
Усаживаюсь на пятки, приученная хатха-йогой
 
к терпению. 
 
Через пять тысяч ударов сердца слово являет стон:
 
— Надоели, — бормочет, — одно и то же, одно и то же:
 
дай-подай-поднеси-на-блюде-спаси-выведи-просвети!
 
И норовит, понимаешь, каждый — с посконной рожей! —
 
да в высокий стиль!
 
До тебя взывавший: седые муди, а желал лишь глорию мунди,
 
никак не меньше, какой уж там компромисс!
 
Ничего, сговорились быстро — укоренился в грунте,
 
и расти ему над собою — но не вверх, а вниз.
 
А тебе чего не хватает в этом странном прекрасном мире —
 
смотри, рассыпные звёзды, ковыльные степи, кисельные, блин, моря?
 
На тебе, — говорит, — буквы, числом четыре:
 
помучайся ты, как я!
 
 
 
И сижу с той поры я, сложившись, как бедный Будда,
 
в тор триединый. Свет бесконечного дня
 
мёдом течёт с потолка.
 
В миллионный раз комбинирую буквы,
 
надеюсь пока на чудо,
 
но вечность — нет, она не верит в меня.