Голоса чертовски тонки. Новые истории из фантастического мира Шекспира

нее, обозвав глупой девчонкой, радующейся, когда вокруг столько горя, но Лючия простила его. Ведь он, бедняга, не знал, что скоро всем бедам конец!
Но в тот же вечер, стоило ей начать причесываться перед сном, в ее спальню вошла мать и велела собираться в дорогу. И с тех пор уже прошел не один час… Кем бы ни была наставница матери, она, очевидно, предпочитала жить вдали от цивилизованных мест. Тревог, вызванных поведением матери, было никак не одолеть, и в конце концов Лючия прямо спросила ее, что происходит, но ответ ее отнюдь не успокоил. Неужели правда, тревожащая мать, еще хуже неведения?
Лючии стало очень жаль, что она уже не маленькая и не может, как раньше, умоститься на сиденье рядом с матерью, свернуться клубочком и положить голову ей на колени. Она стала взрослой женщиной, и вскоре ей предстояло ездить в карете с мужем и новой свитой, а кроме того она была слишком высока ростом. Наверное, все это – только подготовка. Да, так и есть. Все это – подготовка к новой жизни, когда она не сможет, что ни день, советоваться с матерью и должна будет жить одним лишь собственным умом.
Стоило Лючии успокоиться и набраться терпения, карета накренилась – дорога пошла вверх. Тоскливый вой снаружи заставил Лючию плотнее закутаться в меха. Лакея с ними не было, только кучер. Да, самые жестокие бои шли где-то далеко, но во времена войны жестокость расползалась повсюду, будто чума. Неужели мать забыла о разбойниках и дезертирах? Лючия покачала головой. Будь впереди опасность, мать не отправилась бы в путь. Она бы Увидела ее. Лючия вновь успокоилась, превыше всего надеясь, что мать не утратила дара Видеть, что может угрожать ей самой, даже если дар подводит ее при попытках проникнуть в будущее дочери.
Подъем сделался круче, карета накренилась еще сильнее, и Лючия соскользнула вперед, разбудив мать. Та схватила Лючию за руку, пересела к ней и прижала ее к спинке сиденья. Руки она так и не разжала, и Лючия крепко-крепко обняла ее свободной рукой. Мать поцеловала ее в щеку, и на душе, как всегда, стало легче: они вместе и вместе движутся вперед.
– Почти приехали, – сообщила мать к немалому облегчению Лючии.
– Мы останемся там ночевать?
Судя по улыбке матери, она сказала какую-то нелепость.
– Думаю, нет, – ответила она, целуя руку Лючии. – Вот что: слушай внимательно. Я не смогу пойти с тобой, поэтому вспомни все, что я рассказывала об уважении к ремеслу хозяйки. Говори только когда попросят. А если потребуется задать вопрос, подумай хорошенько, прежде чем спрашивать.
– Как мне представиться лакею при входе?
– Милая, моя наставница ждет тебя в пещере у подножья Монте-Прадо.
Образы изысканной усадьбы тут же исчезли из головы.
– В пещере?
– Да еще в какой! Эта пещера – сама История. В ней – место силы тех, кто Видит. Возможно, с виду она неказиста, но – не верь той лжи, что показывают тебе глаза.
Лючия кивнула. Чем больше информации, тем лучше – особенно когда не знаешь, что ждет впереди.
– О чем с ней нельзя говорить? Чего ей нельзя рассказывать?
Мать вновь улыбнулась. Взгляд ее исполнился любовью и признательностью.
– Ее знания безбрежны, а интерес к политике ничтожен. Если задаст вопрос, отвечай правдиво. Все, чего мне удалось достичь, достигнуто благодаря ее науке, и бояться тебе нечего.
– Будет ли она как-нибудь испытывать меня?
– Думаю, нет. Я попросила ее предсказать твое будущее и взглянуть, что за силы мешают мне Видеть. Ах, сердце мое, мы так близки, так близки к окончанию этой войны и к исполнению желаний твоего сердца! Я не могу допустить ни малейшей угрозы нашим планам и твоему счастью.
Карета сбавила ход, остановилась, замерла. Замерло и сердце Лючии. Отодвинув занавеску, она увидела зев пещеры. Внутри мерцал неверный оранжевый свет.
– Что, если она решит, будто мне чего-либо недостает?
– Наставница увидит твою непорочность и прочие достоинства. Скрыть их не легче, чем эти горы.
Пока кучер спускался с козел, Лючия накинула на голову капюшон плаща – синий, цвета ее глаз, как сказал при последней встрече Франческо. Покопалась в памяти, пытаясь припомнить, когда ей в последний раз приходилось делать нечто важное, не зная наперед, как все обернется. Подавила желание остаться в карете, с матерью, и потянулась к дверной ручке.
Мать положила руку ей на плечо.
– Лючия, ты – весь мой мир. Лучшей дочери ни одна мать не может и желать. Ступай смело.
Поцеловав мать в щеку, Лючия позволила кучеру помочь ей покинуть карету. Дверца кареты захлопнулась за спиной, Лючия двинулась к пещере – и только теперь осознала, как тепло было внутри. Ветер свистел в ушах, рвал с нее плащ и меха, но она плотнее запахнула одежды у горла и пошла ко входу в пещеру. Как бы ей ни хотелось оглянуться, она не оглядывалась из опасения, что, увидев за стеклом встревоженное лицо матери, мигом утратит всю свою решимость.
Войдя в пещеру и укрывшись от ветра, Лючия отпустила ворот плаща и надвинула на глаза капюшон, чтобы защитить их от света и лучше видеть. Пещеру освещали факелы и огромные свечи, стоявшие в естественных нишах – углублениях в каменных стенах. Длина и толщина наплывов застывшего сала под каждой из свечей отмечали время – многие-многие годы. Дальше в глубину пещеры пол шел под уклон – вниз, в темноту, и Лючия поняла, что именно туда ей предстоит спуститься.
Лючия приподняла подол платья и пошла в глубь пещеры, внимательно глядя под ноги и обходя ямы, настолько глубокие, что недолго и лодыжку вывихнуть. Пахло дымом, свечным салом и отсыревшим камнем. Никогда еще ей не приходилось бывать в обстановке столь первобытной. Неужели именно здесь мать выучилась своему искусству? Спуск оказался круче, чем она ожидала, и, отойдя от входа, Лючия увидела, что он ведет в подземелье размером примерно с ее спальню. Здесь было темнее: один-единственный факел горел между нею и чем-то, поблескивавшим у дальней стены – может быть, лужей?
Не понимая, есть ли тут кто-нибудь, Лючия остановилась, но тут же вспомнила, чему ее учила мать. Закрыла глаза, замерла – и тут же почувствовала, что в темноте у дальней стены кто-то есть.
– А-а-а…
Голос – глубокий, звучный, исполненный вековой мудрости – принадлежал женщине преклонных лет. Лючия склонилась в глубоком реверансе.
– Какая красавица, какие манеры… Поди, поди сюда, дитя мое.
Поднявшись, Лючия пошла на голос, в темноту, но стены впереди отчего-то не чувствовалось. Чувствовалось, будто перед ней полукруглая ниша, а сразу за нишей – ущелье, да такое широкое и глубокое, что в него поместились бы разом все ночи на свете.
Едва тьма скрыла ее ноги, Лючия увидела небольшую чашу