Голоса чертовски тонки. Новые истории из фантастического мира Шекспира

но ничего не сказала.
– Что ж, – заговорила Титания, опускаясь на трон из паутины и сумрака, внезапно появившийся за ее спиной. – Вертумн, ты заслужил прощение. Возвращаю тебе волшебную силу. Лети куда угодно и принимай какой угодно облик. Хочешь – будь старухой, а хочешь – псом. Как пожелаешь!
Серебристое облачко, сорвавшись с кончиков ее пальцев, окутало Вертумна, и его кожа засияла, заискрилась в солнечных лучах, падавших внутрь зала сквозь огромные окна.
– Какой же облик ты выберешь, Вертумн? – с лукавой улыбкой спросила Малхи.
– Тот, что больше всего понравится Помоне, – ответил Вертумн, крепко сжимая в ладони руку любимой.
Эмма Ньюман
Из всех ударов злейший
То был удар из всех ударов злейший:Когда увидел он, что Брут разит,Неблагодарность больше, чем оружье,Его сразила; мощный дух смутился… [23]
Тоскана, 1601 г.
– Я просто не могу сказать, что ждет тебя в будущем.
Отвернувшись от матери, Лючия приподняла занавеску и выглянула в окно. Ей стало жутко. Отчего мать отказалась ответить? Она всегда знала, что ждет ее дочь в будущем.
Смотреть было не на что, кроме собственного отражения в стекле. За окном кареты, по ту сторону стекла, царила непроглядная ночная тьма, и Лючия опустила занавеску. Было холодно, и меха, окутывавшие плечи, ничуть не помогали унять дрожь. Мать знает, что ждет впереди. Знает, но боится сказать. Других объяснений быть не могло.
– Если ты видишь что-то ужасное, незачем скрывать это от меня, – сказала она. – Ведь я уже не маленькая.
Освещенное фонарем лицо матери было бледным. Она выглядела куда более старой и усталой, чем Лючии хотелось бы. Бледность лица матери так резко контрастировала с багрянцем бархатного капюшона, что казалось, будто та нездорова.
– Сердце мое, я никогда не лгу тебе. Просто не могу сказать, потому что не вижу.
– Разве ты утратила свой дар?
– Нет.
– Значит, будущее других ты все же видишь?
Мать вздохнула. То был вздох женщины, уставшей так, что и слова не вымолвить.
– Поспи, моя милая.
– Но куда мы едем?
– К той, кто знает ответы на все вопросы. К той, что научила меня Видению. Она вновь откроет путь, что лежит впереди, и все будет хорошо.
Мать вновь смежила веки, и Лючия поняла, что больше не добьется от нее ничего.
Значит, вот как живется всем остальным, тем, чье будущее – словно тьма за окном кареты. Как же они могут вынести это? От неизвестности желудок Лючии скрутило в болезненный узел, и мысли ее изо всех сил цеплялись за то, что ей было известно – что ей было известно всегда – уж это-то наверняка осталось прежним?
Мать никогда не лгала ей, особенно когда дело касалось Видения. Истину она преподносила дочери в виде сказок, так глубоко укоренившихся в сознании той, что без них Лючия себя и не мыслила.
Эти сказки начинались с самого рождения Лючии – с того, как мать, взяв кровь из пуповины, соединявшей их в ее утробе, вышла из дому в лунную ночь и смазала той кровью веки и губы, чтобы узнать судьбу дочери. Будущее дочери виделось ей отчетливо и ярко – все равно что пышный карнавал, проходящий под окнами. Радость и празднества, страдания и любовь – все предстало перед ее взором, а в центре всего этого – дочь, ее дитя, предвестница мира. Она увидела, как младенец, отчаянно вопящий и тянущийся к ее груди, растет, превращаясь в прекрасную юную деву, выходит замуж за сына их заклятого врага, и войне наступает конец. Она увидела любовь, которую ей следовало посеять в двух юных сердцах, и поняла, в чем состоит ее долг. Ей предстояло преодолеть все преграды, воздвигнутые войной, и устроить так, чтобы ее девочка как можно чаще встречалась с этим мальчуганом, и сады их сердец украсились бы цветами минут, проведенных вместе. Что за прекрасный юноша! Как благороден – не чета отцу! А ее дочь, сладкая, будто гранат, равно искусная в политике и пении!.. Она увидела внуков: старший правит Тосканой, поля тучны и обильны, народ сыт и счастлив вновь! Все это открыла ей кровь на губах и веках – кровь дитяти, родившегося на свет из ее лона.
Будущее Лючии де Медичи было вычерчено матерью четко, словно береговая линия рукой искусного картографа, и Лючия следовала ее карте со всей охотой. Франческо де Медичи не знал своего пути, но с радостью двигался следом, и любовь их крепла. Сунув руку под меховую полость, Лючия нащупала согревшийся у сердца медальон. Вспомнился миниатюрный портрет внутри и локон черных волос, в которые так хотелось запустить пальцы… Они поцеловались трижды, когда он думал, что ее мать не видит, не зная, что цель их спутницы – позаботиться о том, чтобы их страсть расцвела, а вовсе не увяла. Губы его были – словно лепестки роз, и одно лишь воспоминание о них привело Лючию в трепет. У нее наконец-то появились ежемесячные крови, и мать подготовила ее наилучшим образом. Их матери встретились втайне, чтобы решить исход войны в простой беседе за чашей вина. Это куда цивилизованнее, чем у мужчин, бьющих себя в грудь и размахивающих мечами, не в силах поступиться гордостью и завершить ими же затеянную войну. Помолвка состоялась. Осталось лишь ко времени убедить отцов, чтоб все обычаи были соблюдены, а после – устроить свадьбу.
Словом, все шло так, как увидела мать шестнадцать лет назад, и Лючия была этому только рада. Конечно, без волнений перед первой встречей с Франческо не обошлось, но это же естественно. Как объяснила мать, любовь их была неизбежна. История и мифы наперебой рассказывали о тех, кто шел на все, только бы избежать предначертанных судеб, но любые их усилия неуклонно вели к тому, что предначертано, и только умножали страдания в пути. Ничего не поделаешь, оставалось лишь отдаться на волю судьбы, погрузившись в нее, как голова утопает в пуховой подушке. Лучшего мужа, чем Франческо – благородный красавец Франческо, – невозможно было и пожелать, и незачем было опасаться, что он отвергнет ее внимание. Привлечь его и завоевать его сердце оказалось не труднее, чем дышать. А сама Лючия полюбила его тотчас, как только он поцеловал ее руку, будто ее сердце только этого и ждало.
Но всю последнюю неделю мать по утрам выглядела устало, а ее звонкий смех пересох, точно речное русло в засуху. Когда же Лючия спросила, как ответить на тайное послание Франческо, на лице матери отразилась неуверенность, и даже о свадьбе она ни словом не обмолвилась. Лючия начала избегать ее – уж слишком все это было тревожно! – и проводила время в разучивании свадебного танца, хотя во всем доме только и разговоров было, что о войне. Брат накричал на