Мечта поэта (СИ)

Смотрю сердито, но Сван лишь довольно лыбится в ответ и продолжает свое перечисление тех, кто с нетерпением ждет мое возвращение в мир живых и мыслящих:
— Еще папа твой звонил — я с ним немного поболтал и сказал, что ты в ванной. Какой-то тип из издательства — его я послал… Не смотри так — вежливо послал. А еще Май вокруг нашей спальни так и ходил кругами, все тебе всяческие благодарности за свое спасение высказать хотел… Я его к делу пристроил, чтобы не отсвечивал.
Смеюсь, не веря тому, что слышу. Самоуверенный наглец! Который к тому же привык держать все под контролем и всеми командовать.
— Брат с тобой живет?
— Ну да. Разве ж я его могу одного оставить? Да и хата моя без его нежных, но трудолюбивых ручек моментально дерьмом по подоконники зарастет.
— И есть ты будешь одни холодные, мятые хот-доги…
Сван смеется:
— Звучит как самое страшное проклятие: «Чтоб ты жрал только холодные хот-доги!»
— Расскажи мне о том, в чем я невольно принял участие, — перебиваю его веселье я, и он как-то сразу сдувается.
Мне предельно ясно, что вопросов этих полковник ждал. Ждал и боялся. Но при этом понимал, что объясниться все равно придется. А кроме того выслушать от меня массу не самых приятных вещей.
— И начни, пожалуй, с самого начала. С того момента, когда ты меня на своей чертовой машине под похищение подставить пытался, а в итоге чуть на тот свет из-за начавшейся стрельбы не отправил. А еще расскажи о том, кто тебе звонил сразу после и кого ты называл «братишка». И не финти, потому что я знаю, что это был Стэфен Вульф. Кто он тебе?
— Армейский корешок. — Виктор, лицо которого сменило за время моего вступления несколько довольно сложных выражений, смиряется и теперь смотрит виновато и вздыхает тяжело и часто. — Мы с ним вроде как братья кровные — и я ему как-то жизнь спасал, и он мне.
— Чего хотели добиться, когда устраивали из меня приманку?
— Да мы… — Виктор вздыхает еще тяжелее, машет рукой и вдруг тянется к тумбочке, на которой лежит телефон. — Чего я, в самом-то деле, один отдуваюсь?
Я пытаюсь ему помешать, вдруг понимая, кому Сван собирается звонить. Но он меня не слушается и таки вызывает Вульфа для приватной беседы… А я в это время лежу голый в постели этого проклятущего альфоподобного беты, где провел последние сутки! И у меня нет никаких сомнений, что явившийся в гости к полковнику Вульф это сразу учует и поймет… Божечки-кошечки! И что тогда ему говорить? Как убедить в том, что я не шлюха какая-нибудь и из одной постели в другую обычно не прыгаю… И даже насилуют меня вчетвером не каждый день…
Этот страх, сжатый в слова: «Что он обо мне подумает?!» вздергивает меня на ноги и ветром уносит в сторону ванной комнаты.
Сначала я судорожно моюсь, смывая с себя закончившуюся течку, Свана, тех четверых… Потом реву, понимая, что все это смыть невозможно. Насилие — потому, что оно даже не на теле, которое действительно серьезно не пострадало, а в глубине души. А Свана… Свана — потому что не хочется. Он бета. Теперь уже точно понятно, что мой бета… Вульф — альфа. Кажется, тоже мой. Быть может?.. Нет. Никак. Они друзья. Если бы их тянуло друг к другу, они бы уже давно… С другой стороны ведь и мои отцы перед тем, как встретили папу и влюбились в него, просто дружили…
Я начинаю прикидывать, как бы мне аккуратненько сделать так, чтобы оба… Но все смывает ледяная волна воспоминания — члены тех четверых альф, которые размеренно двигаются во мне, вбиваются, вызывая в душе омерзение, а в теле сладкую истому… Я грязен… Я отвратителен даже себе, что уж говорить о других!
— Хватит страдать, глупое ты существо! — Сван, оказывается, все это время караулит меня за дверью и наверняка отчетливо слышит все мои мудовые страдания и хныканье. — Выходи. Я тебе из вещей Мая что-то подобрал. Коротко, конечно будет, но все лучше, чем мое. В моем ты просто утонешь.
И я выхожу, напоследок еще раз умывшись холодной водой, которая если и помогает, то чисто символически — глаза все равно красные, как у кролика, а нос распух. Да и губы какие-то… непостоянные, так и уводит их куда-то в сторону — еще мгновение и снова зареву.
— Рева-корова, — говорит Сван и обнимает меня, прижимая щекой к своей груди. — Глупая, маленькая ревушка-коровушка. Бодливая и очень храбрая. Хочу тебя не в течку, а в обычное время. Когда ты — это ты. И можно любить тебя медленно и сладко.
— Я переспал с Вульфом. Недавно, — сообщаю темному соску Виктора, который сейчас у меня прямо под губами, и замираю, готовясь к худшему. — Потому что влюбился в него. Сразу. Но он сказал, что не подходит для меня, и ушел.
Сван молчит. И руки его на моей спине становятся какими-то тяжелыми и при этом безвольными. Наконец, заговаривает:
— А я? Я пойму, если ты скажешь, что это была просто течка, и ты…
— Это была не просто течка, — говорю и отодвигаюсь от него, чтобы заглянуть в глаза. В них страдание, которое Сван тщательно пытается скрыть, но не преуспевает. — Вот скажи мне, господин полковник, если омега с его не очень чувствительным носом узнает личный аромат альфы даже через этот ваш супер-пупер блокиратор запаха, что это значит?
— Это… Не знаю, Орри. Но я бы предположил, что этот альфа — твоя пара. Это… Это Стэфа ты почуял сквозь блокиратор?
Киваю сосредоточенно. Сван начинает отодвигаться, но я ловлю его за уши и возвращаю обратно — ближе к своему запрокинутому ему навстречу лицу.
— Теперь второй вопрос: а что значит, если омега точно так же — через специальный военный подавитель запаха — чует куда более слабый, чем у альфы, аромат беты?
— Ты…
— Думаю, что это значит примерно то же самое, Виктор. Или, вернее, совершенно точно то же самое. Ты, как и Вульф, понравился мне сразу, но я этому чувству просто не позволил угнездиться в душе, потому что был уверен после того телефонного разговора, что Май — твой муж. С чего так решил, сам не знаю, но вот решил и все.
— Глупый… Постой, погоди… Это что же… Это ты когда меня почуял-то?
— Тогда. В том проклятом доме, когда выскочил в коридор на четвереньках, а ты меня прихватил.
— Чего ж кусался тогда? — Сван выглядит счастливым, улыбка так и растягивает ему губы, показывая мне чудную ямочку на одной из его щек.
Я смеюсь в ответ.
— Потому что нечего мне рот затыкать. Заруби себе это на носу.
Сван тянется, чтобы меня поцеловать, но тут в дверь звонят. Начинается кутерьма с одеванием и лихорадочной приборкой. Однако Вульфу до застеленной кровати и подобранной с пола одежды дела нет. Более того, сразу после того, как он входит в дом и обнаруживает там меня, а на Сване мой совершенно недвусмысленный аромат, начинается очередная свистопляска.
Вульф рычит, глаза у него становятся совершенно дикими, а шерсть на загривке встает дыбом. Сван тоже напрягается и почти автоматически принимает бойцовскую позу. Вульф бьет его кулаком в лицо, Сван удар блокирует и кидается на обидчика в ответ, сшибая его с ног… Рык, придушенный мат, глухие удары, оскаленные зубы… Разве что шерсть клоками не летит.
Короче говоря, вы видели когда-нибудь двух дерущихся собак, которых хозяевам пришлось разливать водой? Вот все примерно так же. Только ведерко, которое я ранее приметил в ванной комнате и в котором кто-то, а скорее всего, Май, отстаивал воду для полива цветов, и сумело спасти ситуацию. После того как я не без удовольствия вывернул его содержимое на головы этим драчунам, они как-то сразу остыли и даже на людей походить стали, а не на грызущихся животных.
Редкий случай, когда бета схлестнулся с альфой и при этом ничем ему не уступил. Оказался таким же… Во всем… Даже в отношении ко мне, как к безмозглой марионетке и разменной монете… Говорят: хрен редьки не слаще. Вот очень точно говорят! Что хрен, что редька, а вся горечь мне. В душе полный и всеобъемлющий раздрай. Меня качает как на качелях — инстинкты кричат, что надо обнять этих двоих, вжаться в них, не отпускать, а разум доказывает обратное, убеждает в том, что предательство непростительно. Даже если тебя предали в высших целях.