Мечта поэта (СИ)

Картинка в моей голове рисуется совсем нерадостная. Просто совсем. Откладываю надкушенный бутерброд и затравленно смотрю на Алекса. Он кивает, подтверждая сделанные мной выводы.
— Сван тебя осознанно под пули привез.
Вспоминаю то, как Виктор прикрыл меня собой, своим крупным телом, как отстреливался, прижимая мою перепуганную тушку к сиденью, пряча…
— Но он же и сам… Алекс, он сам был в той машине! Он же не самоубийца, чтобы так подставляться!
— Да, прав ты… Наверно, просто ошиблись они с тем снайпером в своих построениях. Думали, что не убивать, а похитить тебя те люди попытаются. Может, даже и позволили бы им это, чтобы узнать, кому ты так срочно потребовался и зачем… Сван, конечно, при таком раскладе очень рисковал — его-то точно пристрелить могли, хоть и центр города вокруг… Если только я все понимаю правильно, и он с этими самыми южанами о передаче им тебя тоже заранее не договорился. Именно для того, чтобы после проследить за тем, куда тебя повезут…
Сижу раздавленный и глубоко шокированный. Неужели это возможно? Неужели и Сван, который так мне понравился, и мой «нежданчик» Вульф (почему-то совершенно не сомневаюсь в том, что стрелком был именно он) действительно ловили кого-то им нужного на живца — то есть на меня? Вульф… Скотина! Это что ж получается? Сначала подставил, в игры свои втянул, а после примчался, чтобы трахнуть? И как одно с другим сочетается? Одно слово — альфы… Сижу, дуюсь. Нет. Так нельзя. Надо о деле, а не об «асисяй»! Если меня туда привезли, чтобы торжественно передать с рук на руки моим потенциальным похитителям, то тогда…
— Тогда почему все-таки началась стрельба? — спрашиваю Алекса и смотрю с надеждой.
Он же опытный и умный, должен же что-то… Но он мои надежды не оправдывает.
— Не знаю, Орри, красота ты моя. Не знаю. Что угодно могло быть. Например, стрелок вел свою игру и решил подставить Свана. Или вообще кто-то другой пальбу спровоцировал… Кстати, эта версия мне нравится больше. Потому что все остальные больно уж хитровыебанные. А все такое вот — излишне сложное, оно нежизненное, как показывает практика.
— А кто спровоцировать-то мог?
— Гадать без толку. Лучше скажи: первый выстрел точно из снайперки был? До этого ты ничего необычного не слышал?
Я пытаюсь вспомнить. Получается плохо. Отчетливо в памяти сидят, как ни странно, лишь отдельные детали: палец моего потенциального убийцы или неудачливого похитителя, прижимающий спусковой крючок пистолета. Потом то, как брызнула на меня кровь из его простреленной головы… И мягкость его трупа под моей ногой, когда я собрался выбраться из машины Свана…
Скинув с коленей взмуркнувшего обиженно Кота, кидаюсь к раковине — до туалета бы не добежал — и опять, от одного только воспоминания об этом эпизоде отдаю богам все, что только что съел и выпил у Алекса — и свежепережеванные бутерброды, и чай.
Тот вздыхает, молча подходит, включает ледяную, как мне кажется, воду и бережно умывает меня.
— Все, все, успокойся, Орри. Возьми себя в руки! Сейчас не блевать или рыдать, а думать надо.
— Нет в вас никакого понимания тонкой омежьей натуры, Алекс, — ворчливо огрызаюсь я и принимаюсь с отвращением смывать в сток свой несостоявшийся ужин.
— Нет, — соглашается Алекс. — Потому что это враки вами же, омегами, и придуманные. На самом деле вы куда сильнее нас, альф. Да и бет тоже, хоть они ребята психикой очень крепкие. На войне, помню, рассказывали про одного омегу. У него враги всю семью убили — мужей обоих, детей. Так он дом продал, все, что у него было, продал и купил танк. Оплатил его производство от и до. Но с одним условием — попросился сам на нем воевать. Умение-то кой-какое имелось. Он был парень деревенский — в свое время на тракториста отучился. Ну и взяли его механиком-водителем, еще подучив немного. Так поначалу никто с ним в экипаже воевать не хотел. Думали: ну какой из омеги мехвод? Но на самом деле главное было не в этом. Отчаянный он был. Ничего не боялся, пер напролом, словно смерти искал. Но не брало ничего. Стали даже шутить, что он за стариком с косой гоняется, а тот со страху сам от него бегает.
История неожиданно увлекает. Даже забываю о мягкости трупа под ногой и снова присаживаюсь на табурет.
— И чего?
— Чего-чего?.. Погиб. Сгорел в этом своем танке, на котором он имена детей и мужей белой краской написал. Подбили, вражины…*
Сидим, молчим, думаем. Говорить начинаю первым — воображение мое писательское разыгралось, как видно.
— Алекс, а что бы произошло, если бы этой предположительной провокации не было и стрельба не началась?
— Наверно, тебя бы умыкнули, как жениха на южной свадьбе, красота ты моя. После выпотрошили бы из тебя все, что ты знаешь, трахнули в процессе допроса или уже после него, а после убили. Ну, конечно, если бы полиция за тобой не смогла по каким-то причинам проследить и не вмешалась бы вовремя…
— Выходит, что тот человек, который открыл стрельбу, меня спас?
— От похищения да. Зато подставил под пули.
— Так может, он как раз этого и хотел — чтобы меня грохнули?
Алекс смотрит на меня прищурившись, а после медленно кивает. Похоже, идея ему в голову не приходила, но теперь показалась вполне жизнеспособной.
— А зачем ему это?
Продолжаю фантазировать, будто детективчик очередной пишу:
— Например, чтобы я не рассказал то, что знаю о Вульфе. Тогда выходит, что Вульф и был тем, кто стрельбу и спровоцировал, начав палить… Может, он в меня целил, а случайно попал в того типа…
— Ерунда, Орри, ерунда! Он тебя и без этих сложностей прибить мог. Свернул бы шею, как куренку, еще там, в том городишке, куда тебя черти в командировку понесли — и вся недолга… Но он тебя отпустил, а потом присматривал за тобой уже здесь, в столице. Нет. Ему твоя смерть не нужна, ему от тебя что-то другое нужно.
В который раз вспоминаю пол в своей прихожей и забрызганное спермой пальто Питера… Вспоминаю и невольно краснею. Алекс смотрит на меня иронично и снова подпихивает мне под локоть тарелку с оставшимися бутербродами.
— Поешь. А то ведь все обратно вывернул.
Но я слишком занят — сначала воспоминаниями, потом размышлениями. Кому еще может быть нужна моя смерть? Кто в ней заинтересован? Действительно какой-нибудь придурочный почитатель? Или неожиданный вариант: папа Питера, который недоволен тем, что его сынок путается со мной… Представляю себе этого ухоженного омегу, засевшего в кустах с кинжалом в зубах и невольно хихикаю. Алекс смотрит по-прежнему очень внимательно, а потом подкидывает наводящий вопрос:
— Давай от другого плясать начнем: что еще, помимо весьма куцых сведений о Вульфе, ты мог бы сообщить? Что-то связанное с…
— Смит! — выпаливаю я, округляя глаза. — Я мог бы рассказать им о том, что это Смит подбил меня писать о Вульфе!
Алекс задумчиво кивает. Потом думает секунду и вновь крутит головой — но уже отрицательно.
— Да нет, ерунда какая-то выходит. Лично я ставлю все-таки на случайность. Где-то что-то хлопнуло… В конце концов, глушитель у кого-то на его старье автомобильном «чихнул». Или закричал кто-то в стороне… Нервы не выдержали… Допускаю даже, что не у снайпера — далеконько он для этого был, а у одного из тех четверых, что за тобой явились. Он начал палить, ну и понеслась душа в рай… Потому и говорю: вспоминай, не слышал ли чего-то такого, что могло послужить поводом.
Но я ничего такого не помню. А потому все наши с Алексом размышления ни к чему не приводят. Зато во мне намертво застревает то, к чему мы пришли в самом начале: Сван нарочно запарковался в том месте, знал, что меня хотят выцепить те четверо, и, вполне возможно, сам привез меня, чтобы сдать с рук на руки! И он, в отличие от Вульфа, вполне доступен — достаточно снять трубку и позвонить!
Вытаскиваю мобильник и набираю уже знакомый номер ближайшего полицейского участка. Отвечают сразу, но Свана к трубке не зовут — занят. И его прямой номер тоже не дают — не положено. Пытаюсь настаивать, указывая на то, что мы сегодня, считай, братьями единокровными с господином полковником, блин, стали, называю свою фамилию, упираю на то, что очень надо, но в ответ слышу только то, что раньше: не положено.