Живущий

У нее была очень светлая кожа. Светлая и чистая, до прозрачности, у глобалоидов такая редко бывает.

Ее глаза были бархатистыми, как крылья бабочки-шоколадницы.

На ночь она всегда пела мне колыбельную — ну, эту, старинную, про зверей, она еще входит в комплект программ «Детство Живущего». Инсталлируется года, кажется, в три. Ты наверняка ее помнишь:

Спит косуля, спит баран,

Спит овца и спит варан,

Спят корова, тигр и слон,

Снится им печальный сон.

Снится темная вода,

Снится горькая беда,

Снится лодка без гребца,

Снятся тени без лица…





Мне было уже почти девять лет, но я всегда просил песню. Я отказывался без нее засыпать. Ханна говорила, что это неправильно, что таким большим детям не поют песни, такие большие дети вообще не должны жить с матерью, они должны жить в интернате, а там колыбельных нет.

— Но я ведь живу с тобой, — говорил я.

— Со мной, — соглашалась Ханна.

— Тогда спой.

И она пела. У нее был красивый голос:

Воют волки в тишине,

Тихо плачет кот во сне,

Конь храпит, и стонет слон,

Снится им печальный сон.

Снится темная вода,

Снится горькая беда,

На холодном берегу

Звери спят, а дни бегут…





— Ты ведь не отдашь меня в интернат? — спрашивал я.

— Не отдам, — говорила Ханна.

— И мы с тобой всегда будем вместе?

— Так не бывает, родной, — говорила Ханна.

Она не называла меня по имени — позже я понял, почему: оно пугало ее, оно заставляло ее заглядывать в пропасть, в ничто, в белую пустоту, обведенную черным кружочком… Она не называла меня Зеро. Она называла меня просто — Родной.

— Почему? — хныкал я. — Почему бы нам не быть всегда вместе? Ведь мы же бессмертные? Давай мы просто договоримся: когда кто-то из нас умр…

— Родной!

— Я хотел сказать, когда кто-то из нас временно перестанет существовать, то другой потом просто отыщет его, и все останется как раньше.

— Так не бывает, Родной, — качала головой Ханна.


Так не бывает. Она оказалась права. Я не верил в ее правоту, пока Эф не согласился свозить меня к ней. Толстая девочка, в которую она превратилась, оказалась мне совсем не нужна. Я ей тоже совсем не нужен.

Никто никому не нужен, дружок. Ничего, что я называю тебя «дружок»? Надеюсь, ты не сочтешь это фамильярностью? Ведь, в конце концов, я обращаюсь к себе самому. Или вообще ни к кому не обращаюсь…



— Скажи, что ты меня любишь, — просил я Ханну.

— Не стоит, Родной. — Она сразу вся как-то сжималась.

— Почему?

— Я уже говорила тебе. Живущий полон любви, и каждая Его частица в равной степени любит другую.

— Значит, ты любишь меня?

И она говорила:

— Да.

А потом добавляла чуть слышно:

— Я люблю тебя так же, как любую другую частицу Живущего.

— Ты любишь меня так же… так же, как сумасшедшего Матвея, который ходит по улице и кричит?!

Она молчала. Я злился.

— Скажи, что ты любишь меня больше всех!

Она молчала.

— Тогда пой.

И она пела:

На холодном берегу

Звери спят, а дни бегут.

Дни бегут, приходит ночь,

Мы не можем им помочь…





В тот день, когда я видел ее в последний раз, в тот день, когда Ханна шла на свой последний Фестиваль, она сказала, чтобы я ложился спать без нее. Она сказала, что придет слишком поздно. И поэтому споет мне песню заранее.

Дни бегут, приходит ночь,

Мы не можем им помочь,

Для котов и для овец

Приближается конец…

Только ты спокойно спишь,

Мой Живущий, мой малыш,

Улыбаешься во сне,

Потому что смерти нет.





— Смерти нет! — бросила она, выходя.

— Смерти нет! — ответил ей я.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Я люблю тебя больше всех.