Портрет любви на фоне лжи и страха (СИ)

 Искреннее напутствие друга порадовало, и я, всё ещё чувствуя жутко уставшим и сонным, поторопился в нужный кабинет, не переставая себя чувствовать недобитым зомби.
 Мистер Джексон уже ждал меня. Моя незавершённая курсовая была расположена у окна. Размер полотна был довольно большой — это же была курсовая как-никак! — мне хотелось поразить профессора. Тот, увидев меня в дверях, расплылся в улыбке и жестом подозвал ближе.
 — Отличная работа, Дэниел, — похлопал он меня морщинистой рукой по плечу. — Цвета словно живые, они играют и… В последний раз я встречал человека, который мог так воспринимать цвета, в девяносто четвёртом. Почти двадцать лет прошло… Это будет замечательная картина, как раз для летней выставки университета.
 — Профессор… — неуверенно промямлил я. — Она ведь незакончена — ещё рано делать выводы.
 — Тебе бы перенести её в отдельную мастерскую, вдруг кто-нибудь украдёт идею… — будто не расслышал он. — Или украдёт саму картину!
 — Этой мастерской никто не пользуется, кроме нас с Вами. Здесь ведь нет ничего, кроме мольбертов.
 — И это правильно! — воскликнул старый профессор. — Я преподаю историю искусств уже более тридцати лет. И скажу тебе вот что: никакие современные технологии и всякие другие новшества никогда не смогут превзойти искусство, сотворённое только лишь руками человека.
 — Вы правы, — улыбнулся я, взявшись за кисть. — Я продолжу?..
 — Конечно! — всплеснул он руками и засобирался. — В общем-то, я пришёл посмотреть на твою курсовую и теперь уверен, что Бренану она понравится: как ни крути — его мнение решающее.
 — Спасибо за похвалу, — польщённо улыбнулся я: всё-таки было очень приятно, что такой знаток, как профессор Джексон, так лестно отзывался о моей работе.
 Я надел наушники и запустил плей-лист, который почти полностью состоял из рока. Под каждый день у меня была подобрана музыка: когда мне хотелось побыть одному и, не отвлекаясь ни на что, работать — я слушал рок; когда хотелось чего-то спокойного для релаксации или картин, требующих нежности и лёгкости, — я слушал классику. Конечно, и попса была, и джаз, и кантри. Сейчас в наушниках звучал голос Брендона Ури, а я сидел напротив мольберта и смотрел на свою картину, которая была завершена лишь наполовину.
 Это была кромка осеннего леса, словно я стоял у самого его края, а за ним расстилался целый мир: закатное солнце отдавало мягкой желтизной, окрашивая листья деревьев в более тёплые тона; лесная дорога, попрощавшись с последними редкими деревьями, вывела меня к бескрайнему полю пожухлой травы. Этот мир будто дышал — казалось, листья деревьев вот-вот зашуршат и последние лучи солнца соскользнут с вершин деревьев на моё лицо, а потом и вовсе скроются за горизонтом, унося с собой вечернюю трель птиц.
 Я взял в руки кисть и продолжил оживлять полотно. Не знаю, сколько времени прошло, но от стула оторвался я, когда в телефоне села батарейка, с удивлением заметив, что день подходит к концу. В большие окна уже почти не проникал свет, продолжать рисовать при таком освещении было бессмысленно. Я, поднявшись с места, потянулся, как кот, и направился в столовую: стоило перекусить, чтобы не шлёпнуться в обморок у мольберта. В столовой было оживлённо, я забрал у девушки за стойкой свой ужин и направился к нашему с Шоном столику. Когда я был почти у цели, кто-то толкнул меня сзади и я с подносом полетел на стоящего рядом парня. К несчастью, был испорчен не только мой ужин — дорогая одёжка какого-то пижона тоже была испорчена. И никакой пятновыводитель не отделается от овощного рагу на белоснежной рубашке.
 — О, Господи! — взмахнул я руками, с ужасом глядя на поднос, который одиноко валялся на полу. — Прости! Чёрт!
 Пижон стоял с непроницаемым выражением лица, мне показалось, что сейчас он достанет пистолет и сделает из меня сито. Я наклонился, чтобы поднять поднос и собрать разбитые тарелку и чашку, но подоспели уборщицы. Друзья этого парня дико ржали, наблюдая за его физиономией. Тогда-то я и понял, что вляпался по-крупному — он всё ещё смотрел на меня своим ничего не выражающим взглядом и не двигался.
 — Давай я куплю тебе новую? — нерешительно предложил я.
 — Каким образом? — надменно выгнув бровь, поинтересовался он. — Выйдешь на улицу грабить старушек? Эта рубашка стоит четыреста баксов.
 — Сколько? — охнул я, широко раскрыв глаза. — Да она магнит для пятен! Придётся её выбросить, да и старушек столько не найти…
 — Конечно, я её теперь выброшу! — разъярённо рявкнул пижон. — А тебе я, пожалуй, откручу башку!
 — Чушь, — примирительно улыбнулся я, — она слишком привлекательная, чтобы откручивать её от тела.
 — Ну да… Она просто эстетический бунт по сравнению с твоим тощим телом, — окинув меня беглым оценивающим взглядом, ядовито заметил он.
 — Не всем ведь рождаться Аполлонами, — невозмутимо пожал я плечами. — Ни в какое сравнение с тобой, конечно же, но…
 — Оу, серьёзно? Сразу тебе скажу: не интересует — даже если на один раз.
 — Какое самомнение, — презрительно фыркнул я, начисто позабыв об инстинкте самосохранения. — И это сказал парень, по уши вымазанный в рагу.
 — Уёбывай! — стальным голосом припечатал он. — Прямо сейчас. Или я с тебя шкуру спущу.
 — Что так злиться-то? Уёбывать так уёбывать, — вмиг растеряв весь свой боевой запал, пролепетал я и быстро смотался из столовой: что-то этот парень стал меня напрягать.
 Шон догнал меня в коридоре с громким воплем:
 — Чува-а-ак!
 — А? — растерянно посмотрел я на друга.
 — Ты в порядке? — спросил он.
 — Конечно я в порядке! — возмутился я. — Почему я должен быть не в порядке?
 — Это был Брендон Вульф, чувак! — Шон сделал страшные глаза.
 — Что за чёрт? — не понял я.