В подполье можно встретить только крыс
"Родион Яковлевич!
По слухам* я разжалован из генералов в рядовые. Я склонен верить этим слухам, потому что уже скоро полгода, как я вышел из спецпсихбольницы, но до сих пор не восстановлен на службе и мне не назначена заслуженная пенсия. Прошу восстановить мои законные права. А если, вопреки закону, я разжалован, то имейте, хотя бы мужество, сказать мне это в глаза. Я за свою службу даже ефрейтора не разжаловал заочно.
П. Григоренко"
* "по слухам". Постановления о моем разжаловании не видел ни я, ни моя жена. Поэтому я опасался, что когда-то могут заявить такую провокацию: "Видите, он утверждает, что разжалован. А где документ об том? Это явный признак сумасшествия" Поэтому о разжаловании я всегда говорил в очень осторожной форме.
Когда примерно через месяц я снова подшутил над Зинаидой Михайловной насчет ее односторонней переписки, она сказала: "Ну, что же делать. Ты же не пишешь. Приходится мне".
- Как не пишу. А Малиновскому?
- Так разве то письмо? - сказала она. - То же вызов на дуэль.
Однако вызов этот подействовал. Малиновский снова пошел в секретариат ЦК.
- Я прошу решить вопрос с пенсией Григоренко.
- Вы - министр обороны. Вы и решайте своей властью.
- То, что можно назначить моей властью, я назначил. Солдатскую пенсию - 22 рубля. Но он от нее отказался. И тогда секретариат принял решение: "Разрешить Министру обороны назначить Григоренко Петру Григорьевичу пенсию - 120 рублей в месяц".
Во второй половине декабря 1965 г. я получил заказное письмо. В конверте лежала пенсионная книжка без какой бы то ни было препроводительной. На следующий день позвонили из Мосгорвоенкомата и, убедившись, что пенсионная книжка получена, сообщили, что пенсию получать в Ленинском отделении Госбанка. Я написал резкий протест против назначения такой пенсии, хотя пенсию принял. Она позволяла нам освободить от непосильной работы Олега.
Прошло еще некоторое время, в ЦК вызвали моего сына Георгия (исключенного из партии). Вызов был мотивирован необходимостью переговоров по письму, которое мой сын послал в ЦК в ноябре 1965 г. (после снятия Хрущева) требуя моей реабилитации. Разговор же велся фактически о том, чтобы сыновья воздействовали на меня: "Ваш отец неправильно себя ведет. К нему проявили гуманизм. Его вопросом занимался секретариат ЦК и Министр обороны". И он рассказал, как принималось решение о назначении мне пенсии и добавил: "почти все секретари подписали". Второй из присутствовавших при беседе перебил: "Нет, все подписали. Посмотри". И он развернул постановление. "Да, да, все", подтвердил первый и показал постановление сыну. А я, слушая рассказ сына, снова подумал: "У этих людей времени, не как у Черчилля, хватает. Сотворят беззаконие и вместо того, чтобы вернуться к закону, "исправляют" беззаконие новым беззаконием".
Так заканчивался 1965 год. Так вдыхались первые глотки свободы, добытой очень тяжелой ценой. Ни тюрьма, ни спецпсихбольница, ни попытка сломить меня и семью невыносимыми условиями добывания средств существования, не согнули нас, не заставили отказаться от права судить обо всем не по правительственным догмам, а по своему разумению.
29. ПОИСКИ НА ОЩУПЬ
Начинался 1966 год. Ни с кем из будущих правозащитников знаком я не был. Делал все, что мог, один. В 1965 году широко распространялась история моего "сумасшествия" среди прошедших через турбазу учителей, вызвав возмущение против властей.
Дважды прошел я психиатрический ВТЭК (врачебно трудовая экспертиза). Первый раз в конце мая 1965 г. Пораженные психиатры прослушали мой неожиданный для них рассказ о том, как меня "лечили" в КГБ и Ленинградской СПБ. Удивлялись, почему мне при выписке дали инвалидность II-й группы. Я объяснил, что больница никак не могла смириться с тем, что меня лишили пенсии и, давая мне вторую группу, хотела поставить министерство обороны перед необходимостью решать вопрос о моем пенсионном обеспечении.
- Но это пустой расчет, - сказал я. - Мне уже удалось побывать в Главном Управлении кадров Министерства обороны и я знаю, что устанавливать мне пенсию не собираются. И если вы не снимете инвалидность, то мне останется только умирать с голоду. Как инвалида по "психу" на работу меня нигде не возьмут, а солдатскую пенсию я получать не буду. Впрочем, если бы и получил, то от того ничто не изменилось бы, т.к. на 22 рубля в месяц невозможно прожить не то, что втроем, но даже и одному.
Все мне посочувствовали. Весьма осторожно повозмущались беззаконию, но снять инвалидность отказались, мотивируя слишком небольшим сроком наблюдения после СПБ. Согласились снизить со 2-ой группы на третью, пообещав через полгода снять и III-ю группу. И вот, где-то в середине ноября того же года, я пожаловал на ВТЭК вторично. Здесь теперь меня ждали. Оказывается мое первое посещение вызвало много разговоров. Нашлись кое-кто, помнившие меня по рассказам о выступлении на партконференции. Создалось впечатление, что СПБ (спец. псих. б-ца) - наказание за это выступление. Когда я пришел, интересующиеся уже ожидали. (Запись на ВТЭК предварительная). Сразу же набилось в комнату полным полно. Около часа продолжалась заинтересованная беседа. Они уже знали, что я работаю грузчиком. К концу беседы разговор пошел уже об этом.
- Ну, что же Вы, так и останетесь грузчиком?
- Нет, зачем же? Если Вы снимете с меня инвалидность, постараюсь устроиться по своей гражданской специальности - инженером-строителем.
- Неужели Вас так и не восстановят в звании генерала? - проговорил один из собеседников с искренним сожалением.
- Это мне неизвестно. Твердо знаю только, что никаких обязательств давать за возвращение звания не буду.
- Почему? - потянулись все ко мне.
- Боюсь Вам говорить. Скажешь от души, а Вы - "паранойя". И останусь я со своим диагнозом помирать под забором или в психиатричке.
- Да что Вы, Петр Григорьевич, что же мы, не видим, что Вы - абсолютно здоровый человек. Просто интересно, почему Вы не хотите никаких обещаний давать за то, чтоб получить хорошую пенсию.
- Не хочу попадать в зависимость. Сейчас я чувствую себя свободным человеком. С чем не согласен, так и скажу. Ни к кому подстраиваться не буду. Видя несправедливость - молча мимо не пройду. - Слушали, как откровение.