Повесть об укротителе
Ваня стеснялся брать Веру под руку — он никогда ещё так не ходил, хотя ему и очень хотелось быть поближе к Вере. Ухватившись мизинцами рук, они бродили по парку. Под их ногами шелестел густой пырей, словно шептал им:
«Будьте такими же сильными, как я, глубоко вросший корневищем в землю».
— Ваня, а где у тебя отец и мать? — спросила Вера,
— Отца нет. Погиб на войне, а мама в Семёновке.
— Как же она тебе позволила со зверями работать?
— Она не позволяла. Я сам ушёл. А потом смирилась. Я к ней каждый год езжу, помогаю.
— Уж очень работа у тебя, Ваня, опасная и неинтересная, — кормить зверей да чистить клетки.
— Кому как, а мне нравится, — проговорил он, — я ведь ассистент у Николая Павловича.
— Какой же ты ассистент? — усмехнулась Вера, Ваня насупился:
— Я такой же помощник, как ты у своего профессора. Допустим, Николай Павлович захворал или ещё что — я за него выступлю.
— А ты не боишься?
— Сначала немного робел, а потом свыкся. Звери меня не трогают. Они уважают тех, кто к ним хорошо относится.
Бывали у Вани и Веры такие моменты, когда они подолгу молчали, и им обоим было радостно, приятно. Шел как бы молчаливый душевный разговор, и никому не хотелось спугнуть эту счастливую тишину.
Иногда они катались на лодке, и Вера тихо пела задумчивую песню:
Вот вспыхнуло утро.Румянятся воды.Над озером быстрая чайка летит.Ей много простору, ей много свободы,У чайки луч солнца крыло серебрит.Когда же на башенке главного здания медный колокол бил два часа ночи, Вера тихо вскрикивала;
— Ой, Ваня, поздно! Иди.
Трамваи уже не ходили, и Ваня добирался домой пешком. Он бежал напрямик: надо было до рассвета быть дома. А то ругать будут. На пути его— сосновые рощи, перелески, дачи и луга, покрытые росой. От росы ноги становились влажными, но Ваня этого не замечал. Он чувствовал в себе такую силу, что готов был бежать десятки километров!
На горизонте розоватой полоской занималась утренняя заря и становилась всё краснее и краснее, охватывая чуть ли не полнеба.
Ваня не шёл в калитку. Она была заперта, и ему не хотелось беспокоить спящих людей, которые ему стали близкими, почти родными. Он перелезал через забор и прыгал. С басовитым лаем к нему бросался огромный пес, но, услышав знакомый голос, замолкал и ласкался.
Ваня залезал на сеновал и, усталый и радостный, ложился на приготовленную ему постель. Ух, как тут хорошо! Пахнет сеном, словно чаем. А вот у изголовья стоит кувшинчик с молоком и краюха белого хлеба. Это всё бабушка приготовила, Ваня засыпал не сразу. Растянувшись на спине и глядя в серую дощатую крышу, он мечтал. Разные мысли сумбурно перескакивали с одной на другую, обрывались, кружились и, сталкиваясь, как бабочки вокруг огня, горячо волновали воображение. Ване хотелось быть красивым, сильным и знаменитым. И всё это для того, чтобы больше понравиться Вере.
Утром Ваню не поднимали рано.
— Пусть поспит, — говорила Клавдия Никандровна, — он поздно пришёл. Молодо-ой…
Ваню будили лишь к завтраку.
После свидания он был какой-то притихший, сдержанный и рассеянный, но послушно-старательный в работе, Ему хотелось угодить близким людям, он был предупредителен и нежен. В нём со дня на день нарастала огромная, какая-то ноющая, радостная ласка и к людям и к животным. Временами ему хотелось броситься к ним, обнять их, поцеловать и сказать: «Милые вы мои… Хорошие, Как я вас всех люблю!»
Ване сшили выходной шерстяной костюм, но он одевал его и в рабочие дни, когда к ним приходила Вера. А перед тем, как пойти к ней на свидание, он долго смотрелся в зеркало и причесывал непослушные жёсткие волосы: сбоку они ёжиком топорщились, а на лоб всё время падал чуб — весь вид портит, противный!
— Хорошится наш кавалер-то… — с улыбкой заметила Клавдия Никандровна.
— Ну и пусть, — сказала Мария Петровна, — мне нравится Вера. Серьёзная девушка.
— А зверей боится, — проговорил Николай Павлович, — разве такая подруга нужна укротителю?
— Не всем же, Коля, быть такими отчаянными, как вы с Машей, — сказала Клавдия Никандровна.
Обычно Ваня приходил к Вере взволнованным и весёлым, а сегодня пришел печальным.
— Что с тобой, Ваня? — спросила Вера.
— Завтра уезжаем.
— Куда?
— На гастроли. — Надолго?
— Месяца на два.
— А ты, Ваня, будешь мне писать?
— Конечно, буду, только… — Что только?
— Скучно мне без тебя, Вера…
— И мне тоже, Ванюша.
Расставаясь с Верой, Ваня сказал решительно, словно об этом он много думал:
— Верочка, когда я стану совсем настоящим укротителем, я приеду за тобой.
— Что?
— Ну вот… со мной вместе будешь…
— Я зверей, Ванюша, очень боюсь.
— Э, чудачка! Зато мы всегда, всегда будем вместе. Со мной тебе не страшно — я буду беречь тебя и любить…
Они долго смотрели в глаза друг Другу, и Ваня, держа Верины руки в своих руках, думал: «Какие у неё маленькие, нежные лапоньки. И сама-то она маленькая, легкая… Подхватить бы её сейчас на руки, покружить и унести далеко-далеко…
Они поцеловались и разошлись, но, разойдясь в разные стороны, остановились, обернулись и снова сошлись. Трудно было расстаться.
— Ну, теперь разойдемся, Ванюша, и не надо оборачиваться, — сказала Вера. — Хорошо? Иди, милый.
Они отошли друг от друга уже далеко и вдруг одновременно, словно по какому-то внутреннему душевному сигналу, обернулись. Нет, надо же быть волевым! Прощально помахав рукой, они пошли дальше, каждый своим путем, упрямо не оборачиваясь.
Ваня с замиранием сердца думал: «Какая она хорошая… Так бы и не расставался с ней никогда…» А Вера, уходя, думала: «Какой он добрый, сильный и смелый. С ним так хорошо, так хорошо… Ушла бы с ним хоть на край света!..»
ПЕРВОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ
Спокойная, ровная жизнь небольшого текстильного городка, стоявшего на реке Клязьме, была взбудоражена громковещательной афишей, сочиненной и намалеванной местным художником Кузьмой Балуевым: «Новость! Сенсация! Только проездом! Гастроли единственного в мире аттракциона смешанной группы разных зверей и животных под руководством чемпиона республики, борца с дикими кровожадными зверями, Николая Павловича Ладильщикова. В один вечер Ладильщиков будет бороться с диким 18-пудовым медведем, с удавом-великаном и со львом. Борьба без намордника, с необрезанными когтями и неудаленными клыками. Постель на зверях! Челюсть смерти! Кто сильнее — человек или зверь?
Риск, отвага, сила, неустрашимость!
Ладильщиков продемонстрирует ряд силовых номеров своего обширного атлетического репертуара, показывающего его колоссальную силу.
Спешите видеть! Спешите видеть!»
Посредине афиши был нарисован полуобнаженный великан с бугристыми мышцами, обвитый толстой змеей, а рядом с ним такой же огромный медведь с оскаленной мордой.
Эта крикливая реклама не понравилась Николаю Павловичу, но её автор Балуев категорически сказал:
— Не надо скромничать, товарищ Ладильщиков, Я знаю нашего зрителя. Рабочий народ любит силу и мужество. Вот увидите, билеты пойдут нарасхват.
Кузьма Балуев был киномехаником в рабочем клубе, но прирабатывал на стороне, малевал афиши и занимался фотографией. Балуев любил выпить и хотя зарабатывал много, но ему вечно не хватало денег. Недаром говорят в народе: с вином поводишься — нагишом находишься.
Билеты, действительно, расхватали за один день.
Место для представления было избрано в саду, в летнем театре, оборудованном довольно примитивно: навес, эстрада и простые скамейки без спинок. Но зато вместимость большая. Помимо «сидячих» мест продали сотни две входных билетов. Ребятишки проникли в сад через забор, и театр был окружен большой толпой законных зрителей и «зайцев».