Белый Бурхан
Отцу Капитону было по-своему жалко иерея-неудачника, больше пустого мечтателя, чем каторжного работника на духовной стезе. Отец Лаврентий слишком много думал о несбыточном, почти невозможном - о величии церкви, о священстве, стоящем во главе государства, диктующим действия власть предержащим. Излишне уверовав в святость символов духовного перерождения, он закрывал глаза на основы пастырской службы... От того и в опалу попал!
Черная тень вдовой попадьи появилась в дверях.
- Откушали бы, батюшка. Можно разве целый день голодному-то?
- Потом, матушка. Потом.
Никогда не взлететь более священническому духу выше шапки Мономаха! Да и зачем? Скрижаль священства дописана! Монархия, православие и народность... Чего уж теперь из сдобных булок изюм выковыривать! Трудись в поте лица своего и не ропщи...
Сейчас священник - тот же чиновник. Одно и отличие, что не в мундире со светлыми пуговицами ходит... Но уже гуляет по приходам столиц острота, что скоро на иереев полковничьи мундиры с эполетами наденут, а на архимандритов - генеральские! Что касаемо диаконов, то всем им в казачьях есаулах состоять!.. Шутка шуткой, но уж больно зла!.. Война с японцами тоже казалась нелепицей, а вот - воюем! За кусок китайской земли, за горсть японской воды, за старую обиду шалуна Николки Романова... Какие уж тут полеты в поднебесье! Абы на земле двумя ногами устоять... Э-эх!
Отец Капитон вернулся в дом, сел за стол, а ложка рот дерет - не лезет, хотя утроба и требует сытости. Черная попадья сидела через стол и тоже ковырялась в каше с медом.
- Не убивайтесь столь сильно, матушка. Греха за ним нет, а значит, и нет геенны огненной... Одно и вело его - любовь к ближнему, не казенная абы как, а одухотворенная служба господу!.. Да только не на том сейчас держится православие, а он того не сумел понять...
Отцу Капитону очень хотелось расспросить попадью о доходах прихода; о людях, на которых он опирался в своей деятельности иерея; о постановке миссионерского дела, но, подумав, решил, что с этим всем успеется... Да и ктитор должен больше знать, чем вдовая попадья! Хозяин храма - все-таки церковный староста... Сейчас он носился по деревне, как угорелый, разбившись в хлопотах о достойном погребении, и тряхнуть его за шиворот можно будет потом, когда отстучат о гроб каменья земли...
"Да, молод еще был,-текли вялые мысли.-Мог бы и еще послужить миру и господу... А что ему теперь, за гробом-то? Пустота..."
Отец Капитон считал, что он не был слишком строг, запретив какую-либо пышность при погребении покойного иерея, успевшего попасть в немилость, едва ли не в опалу епархии и духовной миссии.
К тому же, и найденные бумаги, черновики неотосланных отчетов и переписка партикулярного характера с далекими друзьями и родственниками свидетельствовали, что благочестием этот священник не отличался и больше был склонен к политическому авантюризму, чем к исправному ведению своего главного дела и труда. И выходило, что, ежели подобающим образом доложить о сем епархии, то... Конечно, с покойного теперь и сам митрополит ничего не спросит, но осталась вдовая попадья, остался приход, домик иерея и хозяйство, которыми надо еще умеючи распорядиться...
Бумаги покойного он припрячет до случая, а вот освободившийся приход на себя не возьмет, если даже консистория и руки ему ломать будет! Во всяком случае, сейчас... Год назад не отказался бы, когда Игнат Лапердин своей окаянной общиной никакой возможности дышать попу не давал! Но теперь следует обождать... Да и брать захудалый приход на себя-много ли выгоды-то? Только и дела, что болтаться из Берестов в Горбунки и обратно...
Вдовая попадья Анастасия особой щедростью не сразила. За все требы три красненьких! А ведь - не нища, не голодна... Жадна, выходит? Не мудрено и это - из купеческой семьи взята, с хорошим приданым. Да и старик Широков не держал сына своего в черном теле, как другие родители семинаристов. Как его, отца Капитона, покойные старики из мещанского сословия...
Ну да - ладно! Деньги - суть бытия, а не суть самой жизни. У отца Капитона теперь и свой собственный золотой сноп образовался... Держи у алтаря побольше дураков с простецами, а уж те приходу захиреть не дадут!
Вдова ждала напутственного слова, не решаясь поднять глаза на священника, оскорбившего скудными похоронами другого священника. Какие-то бумаги Лавруши сыскались... Сильны, знать, те окаянные бумаги, хоть и не из железа кованы!
- Советую вам, матушка, не засиживаться тут, не проживаться зазря у могилы,-с деланной скорбью вымолвил иерей, деловито упаковывая книги и церковные одеяния покойного священника. - Да и что вам тут делать-то, в глуши и окаянстве дикого края? В Россию поезжайте, в Томск, Барнаул... Птица вы вольная и не бедны.
Матушка Анастасия понурила голову, но у нее не хватило сил признаться отцу Капитону, что никаких богатств у нее нет больше - все прожито в надежде на лучшие времена. Какие планы были у Лавруши! Как он мечтал о высших пастырских наградах и высоких духовных чинах... "У меня достанет сил, Тася, - говорил он, лаская ее, - у меня на все достанет сил и ума!.." И она свято верила в это. Нет-нет, он не обманул ее ожиданий... Его обманула судьба! А с судьбой, как и с небом, не поспоришь.
- Хорошо, батюшка, - прошептала она, - я уеду после сорока дней. Раньше - не двинусь, если даже и другой священник возьмет приход моего Лавруши...
За вечерним чаем в доме доктора затеялся разговор о возможных виновниках нелепой и страшной гибели иерея. Официальная версия полиции была уже известна, но не устраивала Федора Васильевича: за все годы его жизни здесь это был первый и единственный случай, когда разбойное нападение было совершено на одинокого всадника, к тому же - русского, да еще и православного попа! Драки и убийства, конечно, случались и раньше, но не на Чергинской дороге... И - вольно или невольно - происшедшее само по себе связывалось с тревожными слухами о грядущей резне русских алтайцами по приказу хана Ойрота.
Но это предположение доктора не понравилось Дельмеку:
- Чужие убили попа! Русские убили!
- Русские? Откуда им взяться на Чергинском тракте? Это же - не Чуйская дорога!