Поздний разговор

От разговоров перешли к пыткам. Вспоминать не хочется: как пытали гитлеровские заплечных дел мастера, знаете. 
Я потерял представление о времени, и не могу сказать, через сколько дней это случилось. Но однажды двое солдат внесли в мою комнату какой-то черный продолговатый ящик и осторожно открыли его. 
Я подошел. В ящике, свернувшись калачиком, лежала девушка в летнем платьице с короткими рукавами. Наклонившись, я ахнул: это была Нина. 
- Они ее выкрали из клиники? - не выдержал я. 
- Вы ужасно догадливы, - усмехнулся Руссов. - Они хотели заставить меня работать, а для этого годилось все. Ведь наука может не только продлевать людям жизнь, но и убивать их. Им хотелось, чтобы я занялся именно такой наукой. 
Нина была еще очень слаба после операции. Когда нас оставили вдвоем, она рассказала, как ее выписали, посадили в машину, привезли на аэродром. Думала, летит домой, а оказалось... 
В свою очередь и я рассказал о том, что случилось со мной и профессором Чагиным. 
Мы проговорили всю ночь. 
Потянулись трудные дни в неволе. В то время до синтеза белка было еще далеко, но немцы знали о моих успешных начинаниях и всячески пытались выведать о них. 
Мы решили бежать. Для этого нужно было сохранить силы, усыпить бдительность врагов. Поэтому мы согласились работать в лаборатории - так, ради видимости. 
Днем мы возились в лаборатории, причем немцы-"ассистенты" фиксировали буквально каждую мелочь. Ночью же я не мог уснуть: все думал, как запутать своих "опекунов". 
О профессоре Чагине известий не было. 
Надо было что-то предпринимать. Но что? Я предлагал различные варианты побега, но Нина их отвергала. Она говорила, что побег станет возможным лишь тогда, когда нам начнут доверять. 
Как войти в доверие? 
В лаборатории у нас ничего не получалось. Срывались даже самые простые опыты. Нина уговаривала меня что-нибудь сделать, хоть для видимости, но я не мог. Это означало бы предать себя и свою науку. 
- Или вы будете работать, и работать хорошо, - сказал лысый толстяк, когда-то назвавшийся "моим другом", - или ваша невеста очутится в концлагере. 
И ее отняли у меня. 
Принимать решение мне не пришлось. К счастью или к несчастью, уж не знаю, как сказать, я тяжело заболел. Сказались испытания последних месяцев. Врачи поставили диагноз: истощение нервной системы, горячка. И я очутился в госпитале. 
Оправившись после болезни, я отдался работе. Нина была права - иначе доверия не заслужишь. "Рвение" мое заметили. Вскоре разрешили выходить на улицу. Как правило, меня сопровождали двое каких-то типов, но это уже была победа. 
Была зима, холодная, вьюжная. По вечерам я бродил по улицам, не ощущая мороза. Мои сопровождающие уныло плелись сзади, тихонько кляня меня и свою собачью службу. Как-то они пригласили меня в кабачок погреться. Мы зашли. "Грелись" они основательно, я только успевал подливать. Когда стемнело, я встал и сказал, что мне нужно в туалет. Один из охранников, пошатываясь, пошел за мной. В туалете я оглушил его и выскочил на улицу. Найти наше посольство труда не представляло. 
Руссов посмотрел на часы. 
- Ну что ж, будем закругляться. В посольстве меня встретили сочувственно, но сдержанно, - до выяснения обстоятельств. Выяснились они достаточно быстро, и наше правительство потребовало немедленно освободить профессора Чагина, меня и Нину и отправить на Родину. 
Первым освободили Чагина. Мы его еле узнали, таким он был истощенным. Профессора держали взаперти полуголодного, но так ничего от него и не добились. Теперь все заботы были о Нине. Ее задерживали под разными предлогами. Мы уже думали, что Нины нет в живых, когда вдруг пришло сообщение, что девушку можно забрать из концлагеря. Работники посольства тут же выехали за нею, и к вечеру я ее увидел. 
Иван Романович тяжело сглотнул комок, засевший в горле, на щеках его резко обозначились твердые желваки скул. 
- Они замучили ее, сволочи. Она умерла через несколько дней после того, как мы, все трое, вернулись в Минск. А потом... А потом была война. Налибокская пуща, где я партизанил, и в сорок четвертом - взорванный фашистами университет, разграбленные лаборатории. От них и до моего нынешнего открытия - годы напряженного труда. А о труде этом рассказывать, сами понимаете, не очень-то интересно: опыты, опыты - длинная цепочка опытов, разочарований и неудач - и вот это. 
Он позвал меня к столу и показал на колбу, в которой плавал какой-то комочек, похожий на горошину. 
- Видите? 
- Вижу. 
- Вам посчастливилось. Вы один из первых, кто видит рождение вещества из неживой природы. Смотрите, комочек двигается и, главное, растет, увеличивается в размерах. Вчера он был совсем маленьким. Когда-нибудь он ответит на многие вопросы, на которые я сегодня ответить не могу. Будем надеяться, что наша встреча не последняя. 
- Мне очень хочется на это надеяться, профессор, - ответил я, пожимая его большую, теплую руку. 
Поздно уже было, когда я вышел на улицу, далеко за полночь.