Женитьба
Тут из-за угла высунулась Валентина Уланова и сказала:
— Все! Пора!..
— Чего пора?
— Уезжать Маше пора, вот чего! — задушевным голосом просипела Валентина Уланова и упала подруге на грудь. А та, сразу сделавшись лицом не румяная, а сизовато-бледная, гладила ее по голове и все так же отрешенно глядела в какую-то неведомую даль глазами, в которых остановились и отвердели слезы, и лишь полуоткрытые губы ее редко и мелко вздрагивали, да хваталась она за горло и словно сощипывала что-то с шеи.
«Ох, какая сильная эта маленькая бабочка!» — успел еще подумать я и, услышав сигнал машины, ринулся впереди подруг, в плачущий, обнимающийся, целующийся народ и, на бегу спросив у кого-то, где вещи Корякиной, запрыгнул в кузов и в чьи-то охотно подставленные руки подал чемоданчик в фиолетовом чехольчике с красной матерчатой полоской, шинель и баульчик с ручкой, в котором холщовыми ремнями была увязана постеленка.
Маша стояла среди двора, обнявшись с подругой, я чуть в стороне, около вещей. С уходящих со двора машин неслось:
— Счастливо, Машенька!
— Не обижай!
— До свиданья! Пиши! Пишите!..
— До свиданья! До свиданья! Счастья вам!..
— До-о-олгих ле-эт…
И в полный рост стоящая, то и дело шатающаяся и падающая, и подхватываемая руками, забайкальская черноглазая, крепенькая телом, статная подруга Маши, тоже Машенька, обливалась слезами и кричала; — Маша! Маша! Витя! Витя! Маша! Маша!.. — Так и унесло ее за поворот, в почти голые уже деревья, кричащую, плачущую, словно бы чувствующую, что никогда нас более судьба не сведет, не встретит, а уж такой ли доброй и простецкой души человек и так бы с нею хотелось увидеться хоть когда-нибудь на этой земле.
Плача, о чем-то тихо переговариваясь, неохотно расходился со двора местечковый люд, и пошел, посыпал мелкий дождичек, потекли последние листья с деревьев, обнажая последние, крепкие плоды, так и недообитые во дворе сортировки. Сам я медленно шагал в переулке, под гору, и покорно шел за мною конь с перекинутым через седло чемоданчиком и со скаткой. Прикрывшись одной шинелью, далеко сзади плелись под горку заплаканные подруги в опустевшую бедную хату. Старая хозяйка, не выносившая одиночества, пустила на несколько дней мою невесту, до моего отъезда пустила. Теперь уже нашего отъезда, скорого.
1996