Неприятности на свою голову

Глава 17
Это напоминает мне историю об одном сумасшедшем, который, показывая приятелю на свое ухо, спрашивал:
«Как тебе мой новый шкаф?»
Обалдев, я бормочу:
– Европы?
– Да...
Он кладет лупу на фото и, вытащив из лацкана пиджака булавку, начинает мне показывать маленькие неравные пятнышки.
– Средиземное море, – объясняет он, – Черное, Адриатическое, Каспийское, Балтийское, Северное... Он останавливается.
– Сенсационная вещь! Одна фотография! Европа на почтовой марке! Это произведет революцию в фотографии...
На моем лбу выступает пот. Честно говоря, я испытал сильные эмоции.
– Немыслимо! – говорю я. – Как можно сделать такую фотографию! Самолет не может подняться на такую высоту...
– Конечно.
– Значит, ракета? Я слышал, что американцы запустили одну с камерой и так засняли часть Земли... Робьер качает головой.
– В брюссельской фотолаборатории снимок увеличили в двести раз, тогда и стало понятно, что это снимок Европы... Но они были поражены четкостью изображения...
– Четкостью?
– Они отрезали один квадратный сантиметр от увеличенного варианта и тоже увеличили в двести раз... Потом повторили эту операцию. Невероятно, но фотографии получаются такими же превосходными, как при высокоточной аэросъемке. Я оставил их утром в полном экстазе... в лаборатории... Профессор утверждает, что, продолжая серию увеличений, можно увидеть даже родинку на носу прохожего. Это самое большое достижение в области фотографии.
Парень просто в восторге. Он заразился энтузиазмом сотрудников брюссельской лаборатории и готов читать лекции по этому вопросу.
Кроме того, он счастлив, что смог поразить меня в присутствии своего задохлика-подчиненного. Он садится поудобнее, поддергивает брюки, чтобы не помять складку, вытягивает безупречные манжеты, как делает мой босс, и смотрит на отражение солнца от их запонок.
– Понимаете, – продолжает он, – при данной съемке способ доставки фотоаппарата не имеет значения. Можно почти наверняка сказать, что это была ракета, снабженная системой парашютирования, а вот объектив – это просто вызов законам оптики. Суметь заснять мельчайшие детали на такой огромной поверхности – просто чудо!
Я его слушаю... Размышляю... То, что я сейчас узнал, меня добивает.
– Вы себе отдаете отчет, – говорит он, – в военном значении этого открытия? От подобного аппарата не останется никаких секретов! Мир окажется голым! Ни одна винтовка не останется незамеченной!
Если я дам Робьеру продолжать, то либо засну, либо он сорвет себе глотку.
– Знаете, о чем я думаю? – перебиваю я его.
– О чем?
– Ван Борен, у которого нашли эту фотографию, работал в фирме, производящей очень мощные фотоаппараты... Робьер тонко улыбается.
– Я об этом уже думал... Один из моих коллег выехал на поезде в Кельн с заданием войти в контакт с директором «Оптики» и узнать, не оттуда ли происходит данное изобретение.
– Все это правильно, – одобряю я. – Знаете, Робьер, вы кажетесь мне очень хорошим специалистом. Слово полицейского, вы можете затмить даже нас, парижских умников.
Его радость не знает границ. Еще одно мое слово, и он выпьет чернильницу или написает в ящик своего стола.
А я горько смеюсь, потому что, в конце концов, мои слова – правда. С немногими исходными данными он за короткий срок сумел расчистить немалый участок. Если бы я не скрытничал, если бы рассказал ему все, что знаю, он, возможно, уже дошел бы до разгадки.
Неожиданно посерьезнев, он меня спрашивает:
– Вы ничего не хотите мне сказать? Уж не умеет ли этот льежский полицейский читать мысли себе подобных?
– Хочу, – отвечаю. – Немедленно прикажите начать поиски некой Жермен ДюбЕк, проживающей в доме, где жил убитый этой ночью Жорж Рибенс. Заодно разошлите описание типа лет тридцати пяти, высокого, плотного, с усами, в серой шляпе и со странными глазами... Он делает заметки.
– Договорились.
Он смотрит мне прямо в глаза:
– Это все, что вы имеете мне сказать? Я не моргаю.
– На данный момент – да!
Тем хуже! Я не могу решиться выложить все. Что вы хотите, тщеславие сильнее всего на свете!