Голосуйте за Берюрье!

Когда я вновь вхожу в столовую, Тучный вытирает лезвие своего перочинного ножа изнанкой галстука, засовывает свой рабочий инструмент в карман и встает.
– Придется утром купить другую шляпу, – решает он, снимая свой фетровый ореол с вешалки.
– Да, – поощряю я его, – придется.
Мы занимаем места в моей машине – и погоняй, водитель! Направление – Белькомб.
– Ох и возгордится моя толстуха, когда я стану депутатом, – мечтательно говорит Постыдный. – Представляешь, какой эффект это произведет на соседей!
Я не говорю ему, что думаю по этому поводу во-первых, потому что не хочу его обидеть, во-вторых, потому что мое внимание сосредоточено на опасных выкрутасах, которые проделывает какой-то мальчишка, оседлавший слишком большой для него велосипед. При нашем приближении он теряет уверенность в себе. Я беру как можно правее и останавливаюсь. Но возникшая опасность приводит его в полную растерянность, и он устремляется прямо на машину. Напрасно пытаясь вывернуть в последний момент руль, он цепляется за мое левое переднее крыло и отлетает в сторону Его переднее колесо выписывает несколько «восьмерок», потом велосипед падает в пятидесяти метрах от машины. Мальчишка совершает планирующий полет и приземляется на обочине Мы с Толстым выходим из машины, чтобы оказать ему помощь. Нам достаточно одного взгляда, чтобы убедиться, что он всего лишь поцарапался. Тем не менее от волнения он плачет.
– И не стыдно ездить на старом велосипеде без тормозов, – выговаривает Его депутатствующее Величество. – Ты же мог разбиться, малыш!
Берю умолкает и достает из кармана записную книжку. Это совершенно новая записная книжка, которая недолго останется таковой, ибо карман Берю – отнюдь не то место, где предметы сохраняют свою девственность.
Он сосет кончик карандаша и делает на белой странице какие-то таинственные записи.
– Что ты делаешь? – удивленно спрашиваю я.
– Это штука, которую я включу в свою программу: проверить тормоза детских велосипедов!
Я утешаю мальчишку и сую ему в руку два банкнота, чтобы он поставил новые тормоза на свою кучу железного хлама. Он тут же вытирает слезы, а затем использует свой влажный носовой платок, чтобы унять кровь, которая сочится из его царапин.
– Все в порядке, малыш?
– Да, месье, спасибо.
Мы направляемся к машине. Мы делаем два шага, и тут происходит непредвиденное. Взрыв раскалывает деревенскую тишину. Клубится черный дым, и взвивается пламя! Моя машина взлетела на воздух и пылает, как в американских фильмах.
Я бегу к пожарищу. Но поздно. Машина объята сплошным огнем. Кто-то мне подложил под сиденье воспламеняющуюся мину.
Будущий депутат зеленеет, как испорченная селедка. Его бескровные губы дрожат.
– Что это значит? – бормочет он.
– Это значит, что сумасшедший, существование которого ты отрицаешь, пытался убрать тебя, – заверяю я его. – А поскольку ему недолго резвиться, он заодно решил убрать и меня. Не случись происшествия с этим сопляком, нам бы пришлось жарковато!
– Ты... ты... ты... ты... – начинает Толстяк.
– Ты в заику играешь? – иронизирую я.
– Ты... ты считаешь, что это он меня имел в виду?
– Готов заключить с тобой пари на тысячу против одного, дурачок! Ты бы должен был уже сообразить, что в этом краю профессия кандидата обеспечивает человеку покой. Вечный покой!
Мы смотрим, как догорает моя колесница, окруженная толпой крестьян. Нас расспрашивают.
– Это самовозгорание, – поясняю я уверенно, чтобы не дать им повода для сомнений.
Ничего не скажешь, день начинается прекрасно. А я был так оптимистически настроен!
– Ты хоть застраховал машину? – ворчит Ужасный.
– Да, мой Толстоморденький. Но, что касается тебя, ты должен застраховать свою жизнь.
Берю молчит. Его философия терпит крах. То be or not to be, that the question! 41 
Это как раз то, что он себе сейчас говорит...
По-французски...
И на свой манер!