Бесконечное лето: Город в заливе (СИ)

 Я медленно кивнул. Слишком много факторов, все подсчитать не получалось.
 И все-таки я плохо понимал женщин. Алиса как-то жалобно шмыгнула носом и быстрым жестом вытерла глаза. Ветер мгновенно стих, море успокоилось. Солнце, ощутимо продвинувшись по небу вниз, уже окуналось в море краешком острого пылающего диска.
 — Бедный… — прошептала она. — Что ж у тебя за привычка такая — постоянно попадать во всякую гадость? А кто вытаскивать будет, опять я? Всегда я, получается — повезло мне с тобой, страшное дело…
 Облака проносились по небу, как линкоры, заходящие в бухту. Солнце рухнуло в море, как идущий ко дну броненосец. Катер снова набрал ход и с мерным рокотом быстро разрезал успокоившиеся волны. Восприятие замедлялось — я внезапно понял, что лежу на палубе, а голова моя — на коленях у Алисы. Я хотел было прикинуть, какую стратегию здесь будет использовать выигрышней всего, но не смог. Сквозь прикрытые веки проникал красный закатный свет. Мне было хорошо, впервые за последние несколько дней.
 — Лежи, — шепнул на ухо знакомый голос. Прохладная ладонь опустилась на лоб. — Дорога впереди недолгая, но тебе все равно лучше пока полежать.
 В далеком гаснущем небе, медленно, по одной, зажигались звезды.
 — На Млечный Путь сворачивай, ездок, других по округу дорог нет, — ответил я. Слова звучали странно, но были верными — я это чувствовал. Как и непонятную тягучую боль и обиду внутри, но и это было нормально — это были человеческие эмоции, и они возвращались. Чувства — именно они, а не чудовищные сверхспособности делают нас людьми.
 — Саш? — по-прежнему Алиса была рядом. Лежать у нее на коленях было одно удовольствие. Я наслаждался этими новообретенными ощущениями — а ведь последнее время как-то без них обходился, даже удивительно. — Прочитай мне что-нибудь.
 — Стихи? — удивился я. — Да я ведь больше по песням специализируюсь.
 — Песни — это те же стихи, только закутанные в мелодию, — туманно пояснила Алиса. — А мне сейчас нужен человек внутри.
 Я чуточку повернул голову и взглянул на ее лицо, раскрашенное последними отблесками заката. Обычная девчонка, где-то добрая и нежная, где-то грубая и дерзкая, красивая — но ведь таких миллионы. Почему же именно от нее — заполошно, неровно — бьется мое сердце? Почему рядом с ней, а не с другими я становлюсь таким, которого не нужно стыдиться? Почему ее огненная ярость и мое равнодушное, ледяное безумие так хорошо уравновешивались, оставляя после себя лишь чистое безмятежное небо?
 Мы подходили друг другу, сочетались, как два соседних кусочка огромной мозаики. Такое случалось в этом мире редко, очень редко. Но все же случалось.
 Я закрыл глаза, еще не зная, что скажу, но с уверенностью, что нужные слова придут — они всегда приходили. Не подвели и на этот раз: как волны, как дрожь железнодорожного локомотива на скоростном перегоне, пришли неровные, рваные строки — они погружали меня в свой ритм, давали новую жизнь старым, стершимся словам.
 Я слышу твой голос —
 голос ветров,
 высокий и горловой,
 Дребезг манерок,
 клёкот штыков,
 ливни над головой.
 Именем песни,
 предсмертным стихом,
 которого не обойти,
 Я заклинаю тебя стоять
 всегда на моём пути.
 Много я лгал, мало любил,
 сердце не уберёг,
 Легкое счастье пленяло меня
 и лёгкая пыль дорог.
 Но холод руки твоей не оторву
 и слову не изменю.
 Неси мою жизнь,
 , а когда умру —
 тело предай огню.
 Куда-то пропал ровный шум двигателей, хотя «Черная лагуна» неслась по волнам, кажется, едва их касаясь, исчез плеск волн и крики чаек. Вселенная опустела, в нем остались только мы, и огромное небо, и еще четкий речитатив мыслей и чувств человека, умершего задолго до нашего рождения — его надежд, его разочарований, его веры и боли. Алиса не шевелилась, ее лицо, обращенное вверх, было бесстрастно.
 Словно в полёте,
 резок и твёрд
 воздух моей страны.
 Ночью,
 покоя не принося,
 дымные снятся сны.
 Ты приходила меня ласкать,
 сумрак входил с тобой,
 Шорох и шум приносила ты,
 листьев ночной прибой.
 Видишь — опять мои дни коротки,
 ночи идут без сна,
 Медные бронхи гудят в груди
 под рёбрами бегуна.
 Смуглые груди твои,
 как холмы
 над обнажённой рекой.
 Юность моя — ярость моя —
 ты ведь была такой!
 Нет, не любил я цветов,
 нет, — я не любил цветов,
 Знаю на картах, среди широт
 лёгкую розу ветров.
 Листик кленовый — ладонь твоя.
 Влажен и ал и чист
 Этот осенний, немолодой,
 сорванный ветром лист.
 — Красиво, — тихо сказала Алиса. Ее глаза, карие, огромные, были совсем не похожи на звезды — но они тихо мерцали сейчас, и они были близко от меня, куда ближе, чем огромные шары радиоактивной плазмы, рассеивающие вокруг себя ослепительный смертельный свет. Ее слова растопили еще что-то внутри меня, и в сердце тоненькой талой струйкой закапало то, о чем я давно забыл и думать. Понимание того, что потерял, и раскаяние, и бессильная злость на себя — глупого, самодовольного болвана. И еще пришли слова. Это не было религиозным откровением, слова не предлагали решений и не открывали выхода, но они давали надежду на то, что еще не слишком поздно. Иногда все, что нам требуется — это надежда.