Черно-белое кино (сборник)

 
«Все сущее мечено временем…»
Все сущее мечено временем. А вот замечается вновь,
что время рифмуется с бременем, с любовью соседствует кровь.
Старинные связи не сломлены и медленно сходят на нет —
так прочно они обусловлены всем опытом прожитых лет.
Нам годы минувшие помнятся, не так наша память слаба.
А все же смотрите, как полнятся значением новым слова.
Иные уходят в предание, иные лишь стали верней.
Я в будущем вижу братание не схожих по виду корней.
Надежными узами связаны, сроднившись на все времена,
там пальмы рифмуются с вязами, с планетою нашей – луна.
И больше не кажется странностью, – то детям известно давно, —
что время рифмуется с радостью, что людям созвучно добро.
 
«Я хочу доставлять вам радость…»
Я хочу доставлять вам радость.
Ну а как доставлять вам радость?
А может, себя однажды почувствовать почтальоном, несущим тяжелый груз?
И вот я себя однажды почувствовал почтальоном, несущим тяжелый груз.
С грузом моим тащусь по городу, маюсь.
Не на троллейбусе езжу – хожу пешком.
Лифт у вас не работает – я поднимаюсь
на пятый этаж, на десятый этаж пешком.
Моя сумка наполнена вашими адресами.
Поднимаюсь по лестницам, как в заоблачные края.
Ну, а если хотите – приходите на почту сами:
там окошки от А до К и от Л до Я.
Отделеньям связи прикажу, чтоб были готовы.
Никаких чтоб заминок не было и толчеи.
Старенькие матери и солдатские вдовы,
предъявите в окошко просто морщины свои!
А я в этот час по Трубной иду, по Сретенке.
Ноет плечо от кожаного ремня.
И почтовые ящики, эти замкнутые посредники,
смотрят глазами ждущими на меня.
Хлопайте, ящики! Звонки на дверях, звените!
День только начался. Мне ходить еще и ходить.
Порой я еще запаздываю – извините.
Но я постараюсь вовремя приходить.
 
Земное небо (1963)
…Но землю с небом, умирая, он все никак связать не мог.
 
Езда в незнаемое
Никогда не наскучит езда в незнаемое.
Днем и ночью идут поезда в незнаемое.
Кто-то молча табак у окна раскуривает.
Кто-то шумно бутылку вина раскупоривает.
Кто-то пишет письмо, где клянется в верности.
И на всем – загадочный отблеск вечности.
Это грустное дело – езда в незнаемое.
Ведь не каждый приедет туда, в незнаемое.
Кто-то ночью сходит на тихой станции
и уже остается на этой станции.
Полыхает небо в туманной млечности.
И на всем – обманчивый отблеск вечности.
Но прекрасное дело – езда в незнаемое!
За какой-то березкой, давно знакомою,
в тишине открывается вдруг незнаемое —
неизвестное, странное, незнакомое.
Осторожно вглядываемся в незнакомое,
будто видим что-то в нем незаконное.
А оно все ширится, незнакомое,
еще в рамки привычности не закованное.
О, сигнал отправления! Ветер скорости.
Вечный путь от скованности к раскованности.
Обновление жизни. Езда в незнаемое.
Покатилась где-то звезда в незнаемое.
Никакой законченности и увенчанности.
Только этот незыблемый отблеск вечности.
 
Мое поколение
И убивали, и ранили пули, что были в нас посланы.
Были мы в юности ранними, стали от этого поздними.
Вот и живу теперь – поздний. Лист раскрывается – поздний.
Свет разгорается – поздний. Снег осыпается – поздний.
Снег меня будит ночами. Войны мне снятся ночами.
Как я их скину со счета? Две у меня за плечами.
Были ранения ранние. Было призвание раннее.
Трудно давалось прозрение. Поздно приходит признание.
Я все нежней и осознанней это люблю поколение.
Жесткое это каление. Светлое это горение.
Сколько по свету кружили! Вплоть до победы – служили.
После победы – служили. Лучших стихов не сложили.
Вот и живу теперь – поздний. Лист раскрывается – поздний.
Свет разгорается – поздний. Снег осыпается – поздний.
Лист мой по ветру не вьется – крепкий, уже не сорвется.
Свет мой спокойно струится – ветра уже не боится.
Снег мой растет, нарастает – поздний, уже не растает.
 
Мои возраст
Не такой я и старый. А выходит, что старый.
Сколько в жизни я видел? Много разного видел.
Я дружил еще с лампой, с керосиновой, слабой.
Был тот свет желтоватый, как птенец желторотый.
Разбивались безбожно трехлинейные стекла.
А достать было сложно эти хрупкие стекла.
Нас за стекла наказывали. Нас беречь их обязывали.
Их газетой оклеивали. Или ниткой обвязывали.
Как давно это было! А давно ли то было?
А когда ж электричество вдруг меня ослепило?
А приемник детекторный? А экран звуковой?
Самый первый, с дефектами, но уже звуковой.
Вот настолько я старый, хоть не так уж и старый.
Все во мне уместилось, улеглось, умостилось.
Керосиновой лампы трехлинейные меры.
Электронные лампы на орбите Венеры.
 
Кое-что о моей внешности
Я был в юности – вылитый Лермонтов.
Видно, так на него походил,
что кричали мне – Лермонтов! Лермонтов!
на дорогах, где я проходил.
Я был в том же, что Лермонтов, чине.
Я усы отрастил на войне.
Вероятно, по этой причине
было сходство заметно вдвойне.
Долго гнался за мной этот возглас.
Но, на некий взойдя перевал,
перешел я из возраста в возраст,
возраст лермонтовский миновал.
Я старел, я толстел, и с годами
начинали друзья находить,
что я стал походить на Бальзака,
на Флобера я стал походить.
Хоть и льстила мне видимость эта,
но в моих уже зрелых летах
понимал я, что сущность предмета
может с внешностью быть не в ладах.
И тщеславья – древнейшей религии —
я поклонником не был, увы.
Так что близкое сходство с великими
не вскружило моей головы.
Но как горькая память о юности,
о друзьях, о любви, о войне,
все звучит это – Лермонтов! Лермонтов! —
где-то в самой моей глубине.