Сюжет с вариантами

 
Строгая морковь
(Ярослав Смеляков)
Не в смысле каких деклараций,
не пафоса ради, ей-ей,
мне нравятся серые зайцы –
те золушки наших полей.
Мне праздника лучшего нету,
чем видеть опять и опять –
по этому белому свету
тот заяц идет погулять.
Ни шелка на нем, ни шевьота.
Ни юбок на нем, ни рубах.
Как красный колпак санкюлота –
морковка в суровых зубах.
Не плод экзотический юга,
чья дряблая кожа пестра, –
а скромная дочь огорода,
больших удобрений сестра…
Но грозный, как тень трибунала,
сидит на своем чердаке
охотник в коротеньком платье,
с кулацким обрезом в руке.
Он зайца в ловушку заманит,
морковку его отберет.
Он с этою целью ложится
и с этою целью встает.
Но вы понимаете сами –
я зайца в обиду не дам.
Высокую чашу питанья
я с ним разделю пополам.
Я дам ему, может, рублевку
из малой получки моей –
пусть купит другую морковку,
какая еще покрупней.
Я буду доволен, по сути –
была бы у зайца всегда
в железной домашней посуде
красивая эта еда!
 
Прощание с Ленькой Зайцевым
(Булат Окуджава)
Словно бы на зависть грустным арбатским мальчикам,
арбатские девочки, безнадежно влюбясь,
Леньку Зайцева называли ласково зайчиком –
ваше высочество, говорили, и просто князь.
А когда погулять выходил он с черного хода,
сто прелестных охотниц
                    выбегали из своих засад,
розовые лошади били крылами, 
                           начиналась охота,
из которой никто не старался вернуться назад.
А они в него корочкой, видите ли,
                                 поджаристой,
пирогом с грибами – в семейный, извините, круг.
А он на плечо шарманочку –
                           и пожалуйста,
потому что шофер в автобусе –
                            его лучший друг.
А он на свои на рыжие, как порфиру,
                                   фуражку.
А он их сам, понимаете, убивал.
И последний троллейбус
                 развозил по Сивцеву Вражку
ситцевых девочек, убитых им наповал.
Плакала на Смоленской флейта,
                        лесная дудочка.
Бил на Садово-Кудринской барабан любви.
Ночь опускалась,
             короткая, как мини-юбочка,
над белыми дворниками,
                   изящными, как соловьи.
И стоял, как замок отчаянья,
                      арбатский дворик,
жалуясь, печалуясь, безнадежно моля…
Плачьте, милые девочки,
                    пейте паригорик!
Пейте капли датского короля!
 
Ключик
(Владимир Соколов)
Был дождик в полусне,
канун исхода.
Был зайчик на стене,
была охота.
Был дачный перегон,
грибы, сугробы.
Варили самогон.
Зачем? А чтобы.
Варили вермишель.
Когда? Вначале.
Когда еще – Мишель,
ау! – кричали.
Меж всех этих забот,
охот, получек,
он был как словно тот
скрипичный ключик.
Он смутно различал
сквозь суть причины
концы иных начал,
иной кручины.
Диван вносили в дом,
тахту с буфетом.
Но суть была не в том,
а в том и в этом.
И пусть он не был тем,
а все ж заметим,
что был он между тем
и тем, и этим.
Он частью был всего,
что было тоже.
А впрочем, ничего.
Возможно все же.
 
Не в соли соль
Сонет
(Новелла Матвеева)
Окрошка вышла замуж за кисель.
Кастрюлю в жены взял чревоугодник.
А заяц только сел на карусель,
как тут же застрелил его охотник.
Охотник, был он малый не отсель,
к тому же – бонвиван и второгодник.
Марсель Марсо писал о нем в Марсель
Марселю Прусту: «Плут и греховодник!»
Известно всем, что черное бело
и нужен бас, чтоб сочинить побаску.
Но заяц ест охотничью колбаску
охотней, чем толченое стекло.
Не надо прятать соль на антресоли:
не в соли – соль, когда в ней нету соли!