Сюжет с вариантами

 
Hе про того парня 
(Р.Рождественский) 
Айсберг - льдина. 
                Будут вьюги кружить. 
Мат в четыре хода. 
                Три-четыре-пять. 
Льдина - все едино, 
                можно прожить. 
Заячья охота. 
                Есть где погулять. 
А он и не старался, 
                был парень жох. 
Ему это дело 
                что конфета драже. 
За двумя погнался 
                убил четырех. 
Стал их пересчитывать 
                восемь уже. 
Стал их пересчитывать, 
                кровных 
                                своих, 
Сереньких 
                глаза отведешь 
                                едва, 
А их уже не восемь 
                шестнадцать их. 
Какое там шестнадцать, 
                когда тридцать два! 
Шестьдесят четыре. 
                Пять, шесть, семь… 
Спать ложусь в испарине. 
                Думаю вот. 
Видно, это парень 
                другой совсем. 
Другой, видно, парень. 
                Совсем не тот. 
 
Морковью дорожить умейте… 
(С. Щипачев)
Я помню, за окошком дождик лил, 
когда я в зыбке слушал горестную повесть 
о том, как зайца в поле застрелил 
один охотник, потерявший совесть. 
И я тогда подумал: зайца бить 
хотя бы где - а все равно негоже. 
Ведь он еще, возможно, мог любить! 
А может быть, его любили тоже! 
И, может быть, как яблонька бела, 
в косыночке, надвинутой на брови, 
его на лавочке любимая ждала 
с букетиком шпината и моркови. 
Hо верю, верю, через толщу лет, 
свершив круговращение в природе, 
он явится к любимой на обед 
укропинкой, возросшей в огороде. 
И в этот день, что будет радостно трубить
над скромною семейною пирушкой,
хотел бы я на том обеде быть
горошинкой, морковинкой, петрушкой.
А может, я в моркови стал бы жить,
опять волнуя души и тревожа…
Умейте же морковью дорожить:
морковь – она с хорошей тыквой схожа.
 
Alter Zayac
Поэма
(Александр Межиров)
Я сплю, положив под голову 
    Блока и Мандельштама,
А ноги мои упираются
в Гослит и Воениздат.
Из набросков 
1 
Среди гула и гама,
В сорок давнем году,
Собирала мне мама
На дорогу еду.
Не кефир и не яйца,
Не варенье с халвой,
Положила мне зайца
В мешок вещевой…
Три блистательных года
У меня впереди.
Говорит мне комвзвода:
– Ну, не ешь, погоди!
Старшина и комроты
Мне с НП своего
Повторяют: – Ну, что ты,
Да не тронь ты его!
Два комбрига с комкором
Третьи сутки подряд
С молчаливым укором
– Потерпи! – говорят.
Но, шатаясь как пьяный,
Но почти как шальной,
Запах чувствую пряный
У себя за спиной.
Головою качаю.
Папироску курю.
– Не могу! – отвечаю.
– Я начну! – говорю…
Так кончается детство,
И сейчас же зато
Открывается действо
В цирковом шапито.
Наступает минута
Долгожданного дня.
Острый запах батута
Обжигает меня.
Не игра, не забава.
Крутизна виража.
Этот вертит удава,
Тот глотает ежа.
А я зайца глотаю
С акробаткой одной,
А с другою листаю
Календарь отрывной.
Проношусь в мотоцикле,
Пробуждаясь порой,
Как в лирическом цикле
Посторонний герой.
Обнимаю девчонку
На привале крутом.
Открываю сгущенку
Окровавленным ртом.
И, за мною вставая,
Обступает меня
Вся моя боевая
Цирковая родня.
Обступает, рыдает,
И под крики ее
Альтерзайца съедает
Альтерэго мое.
2 
Снова отхожу и оживаю.
Где-то в двух шагах от Беговой
В коммунальном доме проживаю
С популярной труппой цирковой.
По соседству с нами, не без риска,
Проживают, господи прости,
Две жонглерки, иллюзионистка,
Знаменитый комик-травести.
С комиком ужасная морока,
Хоть репертуар его расхож.
Говорят, что был похож на Блока.
Стал, скорей, на Брюсова похож.
Занят этой темою локальной,
Сплю, к недоуменью своему,
Под стеной, почти не вертикальной
И горизонтальной потому.
Душу в тело перевоплощаю.
Ничего от ближних не таю.
Акробатку чаем угощаю,
Куплетисту пиво отдаю.
Ежедневно в непогодь сырую,
Возвратясь с прогулки верховой,
Жареного зайца дрессирую
В полуохлажденной духовой.
Приручаю, переобучаю,
А когда стемнеет на дворе,
Полуконспективно отмечаю
В неперекидном календаре:
«Нет причин печалиться и плакать.
Думаю, поспею к январю».
Недопережевываю мякоть.
Понемногу допереварю.