Концерт для фортепияно с оркестром

Борька прихватил с собой кое-что из привезенных запасов, плов удался на славу, и они чудесно провели время, запивая шедевр хорезмской кухни светлым кахетинским вином домашнего приготовления. 
Для своих восьмидесяти лет Метревели был просто великолепен. Сухощавый, подвижный, с резкими, но приятными чертами лица, почти не тронутого морщинами и искрящимися весельем черными глазами, он выглядел чуть ли не вдвое моложе. 
С первых же минут застолья Сандро Зурабович прочно завладел инициативой и проявил столько юмора и неистощимого остроумия, что даже завзятый говорун и остряк Борька без сожаления уступил ему пальму первенства. 
За шутливыми рассказами Метревели угадывались эрудиция и богатый жизненный опыт. Он с удовольствием вспоминал многочисленные эпизоды своей биографии, и в его окрашенном иронией изложении каждый из них представал перед слушателями как законченная юмористическая новелла. 
Андрей с Борисом стали даже питать к нему что-то вроде родственных чувств, когда узнали, что в начале двадцатых он, будучи военным фельдшером, участвовал в установлении Советской власти в низовьях Амударьи, как раз там, где родились и выросли Рудаков и Хаитов. 
- Имел честь собственноручно хивинского хана врачевать, рассказывал Метревели, и глаза его озорно поблескивали. Низложенного, правда. Их величество изволили в одном исподнем прятаться. Мировую революцию в амбаре пересидеть надеялись. Дело было в феврале, ну и, понятное дело, простудился хан Саидабдулла Богадур. Испанку подцепил. Еле отходили беднягу. Между прочим, вел он себя не по-королевски: хныкал, инъекций, как огня, боялся, лекарства выплевывал. 
- Стоило возиться! - посочувствовал Борька. - Все равно небось потом шлепнули? 
- Заблуждаетесь, молодой человек, - Метревели пригубил из бокала, аккуратно промокнул губы салфеткой. - Историю знать надобно. Саидабдуллу с семейством отправили на Украину. 
- Вот тебе и раз! - удивился Борька. - На излечение, что ли? 
- На исправление, - усмехнулся Сандро Зурабович. - На перевоспитание, если угодно. 
Он пригладил указательным и большим пальцами подстриженные щеточкой седые усы и ласково взглянул на Рудакова. 
- Произнесите тост, Андрей. 
- Я? - растерялся Рудаков. 
- Ты-ты, - заверил Борька. 
- Ну что ж, - Андрей помолчал, собираясь с мыслями, но ничего путного на ум не приходило. - Давайте выпьем за людей. 
- Смотря за каких! - запротестовал Борька. 
- За всех. За веселых и грустных, за злых и добрых, за сильных и слабых. Просто за людей. 
- И за то, чтобы они становились лучше, - докончил Метревели. - Отличный тост. 
...Разошлись далеко за полночь. Борька тотчас завалился спать, а Андрей вышел на балкон и долго стоял в темноте, жадно вдыхая резкий осенний воздух, напоенный запахами моря и опавшей листвы. Далеко, у самого горизонта, плыл пароход искрящийся разноцветными огоньками сгусток жизни в безбрежном океане ночи. 
Приезд Борьки Хаитова нарушил размеренный ритм жизни Андрея. Полетели к чертям ежедневные утренние прогулки. По вечерам Борька тащил приятеля то в театр, то в кино, то просто посидеть в ресторане. В пансионат возвращались поздно, но при том Борька еще часа два торчал у Андрея - играли в шахматы или просто болтали о том о сем. 
Андрея все это порядком утомляло. Но вместе с тем он был благодарен Хаитову: чем позже уходил он спать, меньше времени оставалось на мучительное ожидание рассвета, который приносил с собой освежающее забытье. 
Днем частенько наведывался Метревели. Элегантный, всегда в безупречно отутюженном костюме, он первым долгом настежь распахивал дверь на балкон, категорически отметая все возражения. 
- Здесь, батенька, дышать нечем. Опять всю ночь никотином травились? 
Борька, если он при этом присутствовал, возмущенно фыркал и поспешно убирался восвояси, а Андрей натягивал вязаный свитер и, виновато улыбаясь, выслушивал нотации и наставления доктора. Были они противоречивы и порою спорны, но всегда неизменно доброжелательны. К тому же слушать Сандро Зурабовича было интересно, и однажды Рудаков спросил как бы невзначай: 
- А вам не кажется, что в вас умер писатель? 
- Туда ему и дорога! - не моргнув глазом ответил Метревели. - Льщу себя надеждой, что был в свое время неплохим эскулапом. А это, знаете ли, куда более важно. 
- Для вас? - поинтересовался Андрей. 
- И для окружающих тоже! - резко отпарировал доктор. 
Они помолчали. Выше этажом кто-то включил радиоприемник, и негромкая скрипичная мелодия закачалась на невидимых крыльях над золотистыми кронами деревьев, медленно тая в синеве осеннего неба. 
- Должно быть, это здорово - всю жизнь делать людям добро, - задумчиво произнес Андрей. 
- Это вы о ком? - вскинул кустистые седые брови Метревели. 
- О вас. 
- Бог ты мой, до чего же вы молоды! - усмехнулся доктор. 
- Я не прав? 
- Возможно, правы. Но ведь об этом не думаешь ни тогда, ни потом. Просто честно живешь на земле. 
- И все? 
- А что же еще? - искренне удивился доктор. 
Андрей прошелся по комнате, остановился у балконной двери, закурил. 
- Счастливый вы человек, доктор. Все у вас просто и ясно. 
- А у вас нет? 
- А у меня нет. 
- Усложняете, голубчик. 
Рудаков затянулся сигаретой, стряхнул пепел за барьер. Чайка заложила над парком стремительный серебристо-белый вираж, разочарованно прокричала что-то визгливым старушечьим голосом и опять устремилась к морю. Андрей проводил ее взглядом, усмехнулся. 
- Чему вы улыбаетесь? - спросил Метревели. 
- Завидую. 
- Кому? 
- Ну хотя бы вам. Даже чайке. Все знают, что им надо, зачем живут. Возьмите ту же чайку: прилетела, не понравилось, улетела обратно... 
- Вы очень скучаете по дому? 
- У меня нет дома, - ответил Андрей, чувствуя, как тоскливо сжимается сердце. - Это не ностальгия, доктор. Это другое. Не знаю, смогу ли я вам объяснить... - Он помолчал. Понимаете, я родился и вырос на равнине. В маленьком плоском городке. Хива, может, слышали? Хотя, что я говорю, - вы же там бывали. Вам это нетрудно представить. Сонное, размеренное бытие. Солнечные, похожие один на другой дни. Ночи лунные или звездные с обязательной трескотней колотушек элатских сторожей. Одни и те же примелькавшиеся улочки, лица, разговоры.