Том 1. Стихотворения и поэмы 1899-1926

8 июля 1914
Коктебель
  
«Я узнаю себя в чертах…»
 
 
 
Я узнаю себя в чертах
 
Отриколийского кумира
 
По тайне благостного мира
 
На этих мраморных устах.
 
 
 
О, вещий голос темной крови!
 
Я знаю этот лоб и нос,
 
И тяжкий водопад волос,
 
И эти сдвинутые брови…
 
 
 
Я влагой ливней нисходил
 
На грудь природы многолицей,
 
Плодотворя ее… я был
 
Быком, и облаком, и птицей…
 
 
 
В своих неизреченных снах
 
Я обнимал и обнимаю
 
Семелу, Леду и Данаю,
 
Поя бессмертьем смертный прах.
 
 
 
И детский дух, землей томимый,
 
Уносит царственный орел
 
На олимпийский мой престол
 
Для радости неугасимой.
 
 
1 февраля 1913
Москва
  
М. С. Цетлин
 
 
 
Нет, не склоненной в дверной раме,
 
На фоне пены и ветров,
 
Как увидал тебя Серов,
 
Я сохранил твой лик. Меж нами
 
Иная Франция легла:
 
Озер осенних зеркала
 
В душе с тобой неразделимы –
 
Булонский лес, печаль аллей,
 
Узорный переплет ветвей,
 
Парижа меркнущие дымы
 
И шеи скорбных лебедей.
 
В те дни судьба определяла,
 
Народ кидая на народ,
 
Чье ядовитей жалит жало
 
И чей огонь больнее жжет.
 
В те дни невыразимой грустью
 
Минуты метил темный рок,
 
И жизнь стремила свой поток
 
К еще неведомому устью.
 
 
21 мая 1917
<Коктебель>
  
Р. М. Хин
 
 
 
Я мысленно вхожу в ваш кабинет…
 
Здесь те, кто был, и те, кого уж нет,
 
Но чья для нас не умерла химера,
 
И бьется сердце, взятое в их плен…
 
Бодлера лик, нормандский ус Флобера,
 
Скептичный Фрайс, Святой Сатир – Верлен,
 
Кузнец – Бальзак, чеканщики – Гонкуры…
 
Их лица терпкие и четкие фигуры
 
Глядят со стен, и спят в сафьянах книг
 
Их дух, их мысль, их ритм, их бунт, их крик.
 
Я верен им… Но более глубоко
 
Волнует эхо здесь звучавших слов…
 
К вам приходил Владимир Соловьев,
 
И голова библейского пророка –
 
К ней шел бы крест, верблюжий мех у чресл –
 
Склонялась на обшивку этих кресл.
 
Творец людей, глашатай книг и вкусов,
 
Принесший нам Флобера, как Коран,
 
Сюда входил, садился на диван
 
И расточал огонь и блеск Урусов.
 
Как закрепить умолкнувшую речь?
 
Как дать словам движенье, тембр, оттенки?
 
Мне памятна больного Стороженки
 
Седая голова меж низких плеч.
 
Всё, что теперь забыто иль в загоне, –
 
Весь тайный цвет Европы иль Москвы –
 
Вокруг себя объединяли вы –
 
Брандес и Банг, Танеев, Минцлов, Кони…
 
Раскройте вновь дневник… Гляжу на ваш
 
Чеканный профиль с бронзовой медали…
 
Рука невольно ищет карандаш,
 
И мысль плывет в померкнувшие дали.
 
И в шелесте листаемых страниц,
 
В напеве фраз, в изгибах интонаций
 
Мерцают отсветы событий, встреч и лиц…
 
Погасшие огни былых иллюминаций.
 
 
22 декабря 1913
Коктебель
  
Ропшин
 
 
 
Холодный рот. Щеки бесстрастной складки
 
И взгляд из-под усталых век…
 
Таким сковал тебя железный век
 
В страстных огнях и бреде лихорадки.
 
 
 
В прихожих Лувра, в западнях Блуа,
 
Карандашом, без тени и без краски
 
Клуэ чертил такие ж точно маски
 
Времен последних Валуа.
 
 
 
Но сквозь лица пергамент сероватый
 
Я вижу дали северных снегов,
 
И в звездной мгле стоит большой, сохатый
 
Унылый лось – с крестом между рогов.
 
 
 
Таким был ты. Бесстрастный и мятежный
 
В руках кинжал, а в сердце крест:
 
Судья и меч… с душою снежно-нежной,
 
На всех путях хранимый волей звезд.
 
 
20 декабря 1915
Париж
  
Бальмонт
 
 
 
Огромный лоб, клейменный шрамом,
 
Безбровый взгляд зеленых глаз, –
 
В часы тоски подобных ямам,
 
И хмельных локонов экстаз.
 
Смесь воли и капризов детских,
 
И мужеской фигуры стать –
 
Веласкес мог бы написать
 
На тусклом фоне гор Толедских.
 
Тебе к лицу шелка и меч,
 
И темный плащ оттенка сливы;
 
Узорно-вычурная речь
 
Таит круженья и отливы,
 
Как сварка стали на клинке,
 
Зажатом в замшевой руке.
 
А голос твой, стихом играя,
 
Сверкает плавно, напрягая
 
Упругий и звенящий звук…
 
Но в нем живет не рокот лиры,
 
А пенье стали, свист рапиры
 
И меткость неизбежных рук.
 
И о твоих испанских предках
 
Победоносно говорят
 
Отрывистость рипостов редких
 
И рифм стремительный парад.
 
 
15 февраля 1915
Париж
  
Напутствие Бальмонту
 
 
 
Мы в тюрьме изведанных пространств…
 
Старый мир давно стал духу тесен,
 
Жаждущему сказочных убранств.
 
 
 
О, поэт пленительнейших песен,
 
Ты опять бежишь на край земли…
 
Но и он тебе ли неизвестен?
 
 
 
Как ни пенят волны корабли,
 
Как ни манят нас моря иные, –
 
Воды всех морей не те же ли?
 
 
 
Но, как ты, уже считаю дни я,
 
Зная, как торопит твой отъезд
 
Трижды-древняя Океания.
 
 
 
Но не в темном небе Южный Крест,
 
Не морей пурпурные хламиды
 
Грезишь ты, не россыпь новых звезд…
 
 
 
Чтоб подслушать древние обиды
 
В жалобах тоскующей волны,
 
Ты уж спал на мелях Атлантиды.
 
 
 
А теперь тебе же суждены
 
Лемурии огненной и древней
 
Наисокровеннейшие сны.
 
 
 
Голос пламени в тебе напевней,
 
Чем глухие всхлипы древних вод…
 
И не ты ль всех знойней и полдневней?
 
 
 
Не столетий беглый хоровод –
 
Пред тобой стена тысячелетий
 
Из-за океана восстает:
 
 
 
«Эллины, вы перед нами дети…» –
 
Говорил Солону древний жрец.
 
Но меж нас слова забыты эти…
 
 
 
Ты ж разъял глухую вязь колец,
 
И, мечту столетий обнимая,
 
Ты несешь утерянный венец.
 
 
 
Где вставала ночь времен немая,
 
Ты раздвинул яркий горизонт.
 
Лемурия… Атлантида… Майя…
 
 
 
Ты – пловец пучин времен, Бальмонт!