Смерть не выбирают (сборник)
– Там пока глухо, – сказал Туровский. – Ягныш звонит, сейчас ничего не может.
– Бабки просил?
– Да.
– Сколько?
– Пять штук. Дадим?
– Дадим. Отработает. Он человек нужный, съезди к нему: одно дело по телефону, другое, когда в глаза человека видишь… В общем, крутись, это и твои заботы… Пойду в бассейн, погоняю их, – он вытащил из кармана секундомер, глянул и, зажав в кулаке, вышел…
5
Костюкович не любил ходить на вскрытия, просто был обязан, если умирал его больной, поскольку должно быть неопровержимо установлено, совпадает ли его клинический диагноз с диагнозом патологоанатома. С несовпадения обычно начинается много неприятностей разной степени – все зависит от причин несовпадения: умер ли больной из-за халатности лечащего врача; ошибся ли он в диагнозе, потому что случай очень сложный, или врачу, вопреки его убеждению, диагноз был навязан профессорами-консультантами, консилиумом, короче – авторитетами, а иногда и давлением администрации.
Особенно не любил Костюкович начало аутопсий, когда патологоанатом делал первый надрез. Если уже и приходилось идти на эту процедуру, то предпочитал, чтоб вскрывала Сажи Каширгова. Он знал ее манеру: прежде чем надеть перчатки, она зачем-то коротко дышала на пальцы, словно разогревала их, а пальцы эти вовсе не вязались, как он полагал, с ее профессией тонкие, изящные, ухоженные; исходило от них даже что-то чувственное, волновавшее его. Старше ее на год, он был немножко влюблен в эту высокую с ровной спиной тридцатипятилетнюю женщину, в ее имя, в ее длинные волосы. Она была темная шатенка, узколицая, а глаза серо-зеленые под черными бровями. Однажды, года полтора назад, теплым сентябрьским вечером в лесном загородном ресторане праздновали шестидесятипятилетие заведующего кафедрой патологической анатомии профессора Сивака. Костюкович попал на этот банкет, где была медицинская знать, случайно. Так полагал он, обыкновенный врач-ординатор, не понимая, почему Сивак пригласил его. После многословных тостов и быстро пустевших бутылок заиграла музыка. Костюкович танцевал с Сажи. Он видел близко ее лицо, белую полоску ровных зубов за чуть разомкнувшимися губами, и в какой-то момент, слегка надавив ладонью на ее талию, почувствовал, как спина Сажи прогнулась в его сторону, подалась к нему, он ощутил ее плоский живот. Длилось это какое-то мгновение, Сажи тут же отстранилась. "Я хочу пить, Марк, пойдемте к столу", – улыбнулась она, остановившись. "Что это было тогда? Знак, сигнал?" – думал он позже, вспоминая ее напрягшееся на какие-то секунды тело… На этом все и кончилось…
Они вошли в прозекторскую.
– Что за спешка, Марк? – спросила Каширгова.
Он объяснил.
– Зачем вы настаивали? – она пожала плечами. – А вы уверены в диагнозе?
– Да вы и сами сейчас увидите…
В огромном секционном зале с его специфическими запахами, на фоне холодного кафеля, массивных специальных столов из нержавейки, на которых вскрывают, фаянсовых раковин для мытья рук, длинных прорезиненных тяжелых передников, висевших на крюках, стройная фигура Сажи в белом халате выглядела лишенной притяжения, чужой.
– Ну что ж, приступим, – она откинула простыню, прикрывавшую тело Зимина, взглянула, покачала головой: – Да, этот экземпляр действительно был создан природой лет на сто жизни.
На локте левой руки Зимина белела небольшая наклейка из лейкопластыря, Костюкович заметил ее еще, когда Зимина везли из приемного покоя в палату. Он оторвал наклейку, она прикрывала чуть синеватый кружочек кожи, в центре которого был бугорок струпа размером со спичечную головку. Сковырнув его, Костюкович увидел крохотную, как укол шила, воронку. "Похоже на свищ", – подумал он, глядя на побелевшую мертвую шелушившуюся эпидерму вокруг вороночки…
Он смотрел как она работает – несуетливо, точно, никаких лишних движений скальпеля…
– Полюбуйтесь! – наконец сказала Каширгова. – Я даже у стариков редко встречала такое, это же сухофрукты! – и она показала ему почки, сморщенные, как высохшие груши. – А что же внутри них?! – она скользнула скальпелем, и ему показалось, будто кто-то наступил на битое стекло, это под лезвием похрустывали ломкие сосуды. Из чего же они, а? – покачивала Каширгова головой. – Из застывшего цемента?.. Вот откуда она, эта гипертония… – Вывалив мозг, Каширгова сказала: "Видите, вот, вот и вот: наши диагнозы вроде совпадают. Но для полного вашего спокойствия я позвоню вам после гистологии. Да и мне самой интересно, как это будет выглядеть под микроскопом…" Подремывая в трамвае, везшем его домой, Костюкович еще ощущал резкие запахи прозекторской. Он знал, что там будет дальше: санитар кое-как зашьет искромсанное Каширговой тело Зимина, в лабораторию отнесут лотки с кусочками тканей, а их по два-три из органа; после специальной обработки они превратятся в блоки-кубики в парафиновой оболочке; с этих блоков возьмут затем тончайшие срезы, нанесут на стекла, окрасят. И – все для некропсии [микроскопическое исследование тканей или органов умершего] готово. Каширгова посмотрит каждое стекло под микроскопом, чтобы поставить окончательный диагноз, заполнит бланк гистологического исследования, вклеит его в протокол вскрытия и вместе с остатками блоков и стеклами отправит в свой архив. В протоколе, на блоках и на стеклах будет проставлен единый номер, зарегистрированный в специальном журнале, а напротив номера в журнале будет значиться: "Зимин Юрий Павлович".
6
Стасик заехал за Михальченко к десяти утра. Он все еще носил маскировочную куртку и такие же брюки с коричнево-зеленым накрапом.
– Тебе не надоела армейская роба? – как-то спросил Михальченко.
– Удобно: не маркая и много карманов…
Объезд гаражных кооперативов они начали по списку, переданному Левиным, но внесли в него свой порядок, дабы не гонять челноком из одного конца города в другой, а чтоб гаражи попадались вроде по пути. Михальченко уже знал, что украденная краска расфасована в десятилитровые прямоугольные запаянные банки из белой жести с красивой этикеткой. Это Левин выяснил у Чекирды.
В некоторых кооперативах у Михальченко оказались знакомые автовладельцы из бывших сотрудников милиции, уволившихся в разное время, кто по возрасту, кто по другим причинам. Это позволяло задавать нацеленные вопросы. Будучи человеком общительным, Михальченко и с незнакомыми автовладельцами, возившимися у своих машин, обменивался шутками, двумя-тремя пустыми фразами, успевая цепким и быстрым взглядом ощупать полки открытых боксов. Ни у кого не мог вызвать подозрения этот молодой здоровенный веселый мужик: мало ли к кому и по какому делу он пришел сюда, где две-три сотни гаражей…
Часам к трем дня Михальченко покинул последний кооператив. Ничего…
А в это время Левин заканчивал разговор с Чекирдой у себя в кабинете.
– Вернемся к началу, Артур Сергеевич. Груз вам вывозят машиной. Чья машина?
– По договору мы арендуем "Камаз" у автопредприятия номер 12149. Шофер один и тот же.
– Фамилию его знаете?
– Лукашин Антон Данилович.
– Он знает заранее о прибытии вашего груза?
– Нет. С вечера мы заказываем машину, а на следующий день утром Лукашин едет на склад.
– Сколько человек знает, что это груз вашей фирмы? И кто именно?
– Лукашин, конечно, завскладом – как приемщик. И еще мой зам.
– А кто ваш зам?
– Человек абсолютно надежный. Мы знаем друг друга много лет, еще со школьной скамьи. К тому же он муж моей сестры.
– Вы предъявили претензии завскладом?
– А что толку? "Заявляйте в милицию, – говорит. – Пусть ищут". А почему вас интересуют конкретные люди: завскладом, шофер и мой зам?
– Так уж я устроен, с детства любопытен.
В кабинет вошел Михальченко. Чекирда поднялся, поклонился, Михальченко ответил кивком.