Слуга праха

— Ведь это он убил ее? — спросил я. — Она стала его первой жертвой?
— Да, — коротко ответил Азриэль.
Густые, нависающие и притом удивительно красивые брови соседствовали на его лице с нежным ртом — это поразительное сочетание особенно бросалось в глаза, когда он улыбался.
В ее смерти не было ничего странного. Белкин убил падчерицу.
— Это случилось в тот момент, когда я появился, — продолжал Азриэль. — Когда будто по зову великого мага я вышел из тьмы. Только никакого мага не было. Я оказался на улице Нью-Йорка и помчался вперед, но опоздал: ее жестоко убили прямо на моих глазах. Мне оставалось только уничтожить тех, кто поднял на нее руку.
— Троих мужчин? Тех, что зарубили Эстер Белкин?
Он промолчал. А я вспомнил, что бандитов убили их же ножами всего в полутора кварталах от места преступления. В тот день на Пятой авеню толпилось множество людей, но никому и в голову не пришло связать убийство троих бродяг со смертью прекрасной девушки в фешенебельном универмаге Генри Бенделя. И только спустя сутки экспертиза найденных ножей установила, что на всех трех была кровь Эстер и только на одном — кровь мертвых бродяг. Кто-то воспользовался им, чтобы отомстить убийцам.
— А мне тогда показалось, что смерть этих прихвостней была частью его замысла, — сказал я. — Что он избавился от сообщников, чтобы не мешали ему нанизывать одну ложь на другую. Ведь он заявил, что Эстер убили террористы.
— Нет, наемным убийцам предстояло просто исчезнуть и таким образом развязать ему руки. Но тут появился я и убил всех троих.
Азриэль взглянул на меня.
— Эстер заметила меня. Прежде чем ее увезла «скорая помощь», она увидела меня в окно и прошептала мое имя: «Азриэль…»
— Значит, тебя вызвала она.
— Нет, она не была колдуньей и не знала слов заклинания. Она не владела прахом. А я Служитель праха.
Он откинулся в кресле и, сжав челюсти, молча смотрел на огонь. Глаза его под густыми ресницами яростно горели.
Прошло много времени, прежде чем он вновь взглянул на меня и улыбнулся — невинно, совсем по-детски.
— Ну что ж, Джонатан, вот ты и выздоровел. От лихорадки не осталось и следа.
Он рассмеялся.
— Да, действительно, — откликнулся я, расслабленно сидя в кресле и наслаждаясь разлившимся по комнате сухим теплом и ароматом горящих дубовых дров. — Ты позволишь записать твой рассказ?
Я допил кофе и, когда на дне чашки осталась лишь гуща, поставил ее на край круглого каменного очага.
Лицо Азриэля вновь просияло от удовольствия. С поистине юношеским энтузиазмом он резко подался вперед и уперся в колени массивными ладонями.
— Ты действительно сделаешь это? Запишешь все, что я тебе рассказал?
— У меня есть специальное устройство, — пояснил я. — Оно запомнит все слово в слово.
— Да, конечно, я знаю о таком, — вскидывая голову, с довольной улыбкой ответил он. — Не стоит считать меня безмозглым призраком, Джонатан. Служитель праха никогда таким не был. Меня создали сильным — таких, как я, халдеи называли духами. Едва появившись, я уже обладал обширными знаниями о временах и событиях, о языках и обычаях ближних и дальних земель — словом, обо всем необходимом для того, чтобы исправно служить повелителю.
— Подожди, — умоляюще попросил я. — Позволь мне включить магнитофон.
Встав с кресла, я с радостью отметил, что голова уже не кружится, боль в груди прошла и я больше не ощущаю ни слабости, ни других симптомов лихорадки.
Я приготовил сразу два магнитофона — все, кому когда-либо доводилось терять информацию, записанную в единственном экземпляре, меня поймут, — проверил батарейки, убедился, что камни очага не слишком горячи, поставил их и зарядил кассеты.
— Вот теперь можно, — сказал я, синхронно нажимая кнопки записи. — Только разреши мне предварить твою повесть несколькими вступительными словами.
Я повернулся к микрофонам.
— Я хочу отметить, что ты предстал передо мной молодым человеком, на вид не более двадцати лет. Твои руки и грудь покрыты темными волосками, кожа имеет оливковый оттенок, а шевелюра такая густая и блестящая, что позавидует любая женщина.
— Им нравится трогать мои волосы, — добродушно усмехнулся Азриэль.
— Ты нравишься мне, — продолжал я говорить в микрофоны. — Ты спас мне жизнь, и я проникся к тебе доверием, хотя я сам не могу объяснить, на чем оно основано. Я собственными глазами видел, как ты превратился в другого человека. Пройдет время, и это покажется мне сном. Я был свидетелем твоего исчезновения и возвращения. Впоследствии я и сам не буду уверен, что это произошло наяву. Вот почему я, Джонатан, счел нужным сделать эту запись. А теперь, Азриэль, начинай свое повествование. Забудь о комнате, в которой находишься, забудь, что происходит здесь и сейчас. Прошу тебя, вернись к истокам. Расскажи, откуда появились духи, что им известно, какие воспоминания хранит их память… О нет!
Я замолчал, в то время как кассеты продолжали крутиться, а потом вздохнул.
— Я совершил грубейшую ошибку!
— Какую, Джонатан?
— Ты пришел поведать мне свою историю, то, о чем сам хотел рассказать, и твое желание должно исполниться.
Он кивнул.
— Ты очень добр, учитель. Давай усядемся поближе, сдвинем кресла и поставим эти маленькие аппараты так, чтобы беседовать вполголоса. Я готов начать с того, о чем ты спросил. И сделаю это. Главное, чтобы в конце концов ты узнал все, что нужно.
Я принял его предложение. Теперь подлокотники наших кресел соприкасались. Признаюсь, я даже осмелился протянуть ему руку, и он ответил на рукопожатие. Ладонь Азриэля оказалась твердой и теплой, а когда он в очередной раз улыбнулся, изгиб бровей придал его лицу едва ли не игривое выражение. Однако такова была лишь особенность его мимики: когда Азриэль хмурился, брови опускались к переносице, а потом взлетали вверх и расходились в стороны. Тогда он походил на человека, наблюдающего за происходящим с осознанием собственного превосходства, и это делало его улыбку особенно лучезарной.
Азриэль глотнул воды.
— Тепло огня доставляет тебе такое же удовольствие, как и мне? — спросил я.
— Да. Но еще больше мне нравится просто смотреть на пламя.
Он перевел взгляд на меня.
— Временами я буду забываться и переходить на арамейский, древнееврейский или даже персидский. А иногда на греческий или латынь. Ты должен останавливать меня, возвращать к реальности и напоминать, чтобы я говорил по-английски.
— Согласен, — ответил я. — Но поверь, сейчас я как никогда жалею, что недостаточно образован. Древнееврейский и латынь я еще способен понять, но персидский… увы…
— Не печалься, — возразил Азриэль. — Возможно, ты проводил время, любуясь звездами или падающим снегом, а возможно, занимаясь любовью. А я, как и положено призраку, должен пользоваться твоим языком, языком твоего народа. Дух разговаривает на языке повелителя, которому служит, и на языке тех, среди кого находится, исполняя приказание. Насколько я понимаю, я здесь повелитель. И я выбираю твой язык. Решено, и хватит об этом.
Да, теперь мы были готовы. Я не припомню, чтобы мой дом когда-либо казался таким теплым и уютным, как сейчас, и чтобы чье-либо общество доставляло мне такое же удовольствие, как общество Азриэля. У меня осталось только одно желание: быть рядом с ним, разговаривать, и я твердо знал, что, когда завершится его повествование и возникшей между нами близости придет конец, для меня все изменится. Эта уверенность причиняла боль и заставляла ныть сердце.
В моей жизни действительно все изменилось.
Он начал рассказ…
  
2
 
— У меня не осталось воспоминаний об Иерусалиме, — сказал он. — Я родился не там. Еще ребенком мою мать с семьей и всем нашим племенем увез Навуходоносор, и я родился в Вавилоне, в богатом еврейском доме, в окружении многочисленных тетушек, дядюшек и кузенов. Мои родственники были зажиточными купцами, писцами, некоторые — проповедниками и даже танцорами, певцами или слугами при дворе.