Наказание Красавицы
Разумеется, все наказания в замке носили оттенок грубой чувственности, и Красавицу обычно возбуждала ее роль игрушки при богатом королевском дворе, предмета неотступного внимания господ. Да, обтянутые тонко выделанной кожей шлепалки, красивые кожаные ремни и плети и оставляемые ими болезненные рубцы, безжалостные наказания, после которых девушка подолгу плакала или вообще оставалась бездыханной, – все это доводило ее порой до исступления, если не помешательства. А потом следовали душистые горячие ванны, и растирание благовонными маслами, и часы чуткой дремоты, когда она боялась даже представить, какие испытания ждут ее впереди.
Да, это было пьяняще, и притягательно, и порой даже жутко…
И, конечно же, она любила высокого черноволосого кронпринца с его вечной безудержной ненасытностью, как любила и очаровательную светлокосую леди Джулиану. Вдвоем они так изощренно мучили Красавицу!
Так почему же девушка отказалась от всего этого? Почему, увидев Тристана за решеткой в компании впавших в немилость принцев и принцесс, приговоренных к отправке на городской аукцион, она нарочно выказала неповиновение, чтобы ее выслали с ними заодно?
Она до сих пор помнила, как обмолвилась леди Джулиана об ожидавшей их участи:
– Жалкая, унизительная служба простолюдинам. Сразу по приезде начнутся торги, и можно не сомневаться, поглазеть на них соберется весь народ, до последнего бродяги. В городке на этот день объявляют праздник.
После чего кронпринц, который на тот момент и не предполагал, что его любимица так скоро тоже окажется среди провинившихся, выдал странное замечание:
– Ну, при всей своей грубости и жестокости, это – особенная, ни с чем не сравнимая кара.
Не эти ли его слова и погубили Красавицу?
Хотела ли она и впрямь, чтобы ее выкинули из пышного королевского двора с его изощренными, искусно устроенными ритуалами в бездну дикости и презрения, где унижения, порка и битье будут происходить куда чаще и неистовее, с дикой, отвязной рьяностью быдла.
Конечно, и для городских оставались прежние ограничения: телу невольника ни в коем случае нельзя наносить серьезный ущерб, его запрещено прижигать или как-либо калечить. Нет, ее будут наказывать куда ухищреннее! Теперь-то она уже знала, чего можно добиться с виду совершенно безобидным черным кожаным ремешком или обманчиво изукрашенной кожаной шлепалкой.
Но здесь, в городке, она уже не будет принцессой, а Тристан перестанет быть принцем. И эти грубые мужланы и бабы, которые примутся теперь их наказывать и заставлять на себя работать, каждую свою беспричинную оплеуху станут относить к высокому волеизъявлению самой королевы!
Внезапно Красавица запнулась в мыслях. Да, она умышленно на это пошла. Но не совершила ли тем самым ужасную ошибку?
– А ты, Тристан? – спросила вдруг она дрогнувшим голосом. – Ты, часом, не нарочно ли попал в ослушники? Ты не специально ль разозлил своего хозяина?
– Да, Красавица, именно так. Но за этим, видишь ли, долгая история… – ответил Тристан, глянув на девушку с мрачной опаской, словно не решаясь поведать ей нечто ужасное. – Тебе известно, что я служил лорду Стефану, но ты еще не знаешь, что еще год назад, совсем в других краях, мы не просто были с ним на равных, но и являлись любовниками. – Взгляд его больших васильковых глаз стал чуть открытее, печальная улыбка на губах немного потеплела.
Красавица изумленно ахнула, не веря своим ушам.
Солнце между тем уже подбиралось к зениту. Повозка круто повернула и, немного сбавив ход, покатилась, подпрыгивая, по пересеченной местности, отчего невольники еще отчаяннее запа́дали друг на друга.
– Можешь представить наше удивление, – продолжал Тристан, – когда в этом замке мы вдруг очутились в ролях господина и раба и когда королева, заметив, как вспыхнуло румянцем лицо лорда Стефана, тут же определила меня к нему, настрого потребовав, чтобы он меня воспитал как надо.
– Это же невыносимо! – возмутилась Красавица. – Не представляю: знать его прежде, гулять с ним, разговаривать – и вдруг… Как мог ты ему покориться?
Все ее повелители и госпожи были ей прежде незнакомы, и, попав к ним в руки, девушка тотчас же проникалась собственной беззащитностью и уязвимостью. И то, какого цвета и материала у них туфли, каким резким бывает тон голоса, она узнавала раньше, нежели имя или черты лица.
Однако в ответ Тристан загадочно улыбнулся.
– Ну, думаю, для самого Стефана это было куда волнительнее, нежели для меня, – зашептал он ей на ухо. – Видишь ли, когда-то мы с ним встретились на грандиозном турнире, сражались с ним в нескольких поединках – и всякий раз я одерживал победу. Мы вместе охотились – и я был неизменно лучшим стрелком и лучшим наездником. Он меня уважал и мною восхищался, и за это я его любил, ибо знал, какой он гордый и как меня любит и ценит. В наших соитиях я всегда бывал лидером.
Потом, после турнира, – продолжал принц, – мы разъехались каждый в свое королевство, вернулись к своим делам. Было у нас три ночи тайной любви… Ну, может, чуть больше… И он отдавался мне, как мальчик – зрелому мужчине. Потом мы общались письмами, которые раз от разу было все мучительнее писать. А потом была война, и мы потеряли связь друг с другом. Как после выяснилось, королевство Стефана породнилось со здешним королевством. Затем войско королевы вторглось в наши земли… И вот мы так странно встретились со Стефаном в ее замке. Я стоял на коленях перед их пиршественным столом, ожидая, что меня отдадут достойному господину, и Стефан, юный родственник королевы, сидел возле нее по правую руку. – Тристан снова улыбнулся. – Да, для него это было гораздо хуже. Мне стыдно признаться, но, когда я увидел там Стефана, у меня аж сердце подпрыгнуло! И сейчас именно я торжествую оттого, что назло ему его покинул.
– Понимаю, – задумчиво молвила принцесса, поскольку сама она точно так же, назло, отказалась от кронпринца и леди Джулианы. – Но неужели тебя не испугала участь оказаться в городке? – В голосе у нее проявилась невольная дрожь: до цели их пути было уже рукой подать. – Или у тебя просто не было другого выхода? – тихо спросила она.
– Не знаю. Это все равно бы так просто не закончилось, – ответил Тристан, но вдруг осекся, словно в замешательстве. – Хотя, если честно, – признался он, помолчав, – мне страшно.
Однако произнес он это так хладнокровно, с такой спокойной уверенностью, что девушка не могла поверить его словам.
Тем временем скрипучая повозка сделала еще один поворот, охранники ускакали вперед получить новые распоряжения начальника. Узники, слишком покорные и запуганные, чтобы избавить рот от кожаных «удил», но все же способные кое-как разговаривать, стали тихо перешептываться меж собой, вопрошая друг друга о видневшемся впереди селении, к которому медленно и неотвратимо подкатывала их колымага.
– Красавица, – взглянул на девушку Тристан, – в городе нас разлучат, и кто знает, что с нами будет дальше! Ты только будь умницей, слушайся… В конце концов, это не может… – И вновь он в нерешительности запнулся. – Хуже, чем в замке, я думаю, уже не будет.
На этот раз в его голосе принцесса различила нотки нескрываемой тревоги, но, подняв на юношу взгляд, она увидела все то же, почти непроницаемое лицо – лишь взгляд его прекрасных глаз сделался чуть нежнее. Она увидела на его подбородке едва пробившуюся, золотистую щетину и захотела поцеловать ее.
– Ты будешь присматривать за мной после того, как нас разлучат? Попытаешься найти меня – просто чтобы переброситься со мной парой слов? О, если б только знать, что ты рядом… Но знаешь, я вряд ли буду послушной умницей. Я больше не вижу в этом смысла. Мы ведь тут дрянные рабы, Тристан. Зачем же нам теперь повиноваться?
– Что ты хочешь этим сказать? – насторожился Тристан. – Я начинаю за тебя бояться.
Издалека донесся пока слабый рокот голосов. Гул огромной толпы, словно волна, лениво перекатывался через пригорки, донося до пленников приглушенное бурление городской ярмарки с сотнями бродящих по ней, переговаривающихся и что-то выкрикивающих людей.