Белинда

— Та дама из «Кроникл» в ярости, что ты отложил интервью.
— Какая дама? Ах та! Да-да-да. Но сейчас я не в состоянии общаться с людьми.
— Тебе решать. Ты у нас босс.
Когда я пришел домой, Белинда еще не успела вернуться. В доме было удивительно тихо и очень тепло — теплее, чем обычно, — от лучей полуденного солнца.
И пахло тоже по-особенному, причем не только сигаретным дымом. Пахло ее духами и мылом. Давно забытые, сладкие запахи.
Игрушки в гостиной были покрыты тонким слоем пыли, просвечивающей на солнце, но здесь тоже все стало по-другому. Белинда аккуратно рассадила кукол в старинной коляске и на диване. Она открыла стеклянные двери кукольного дома и расставила по местам игрушечную мебель. Протерла стекло. Стерла пыль с крошечных деревянных столов и стульев, вытряхнула крошечные восточные ковры ручной работы. По-новому разместила крошечных обитателей кукольного дома. Теперь крошечный человечек стоял возле крошечных напольных часов, а его затянутая в корсет крошечная жена чинно сидела за обеденным столом. На чердаке кукольного дома кукольный ребенок играл с крошечной игрушечной железной дорогой, причем если включить крошечный выключатель на стене, то крошечный поезд действительно побежит по ниточке электрических рельсов.
А раньше все здесь выглядело как во время Второй мировой.
Жаль, что не смог снять Белинду в процессе уборки. Вот бы поймать момент, когда она заглядывает в кукольный дом! На ней — плиссированная юбка, на ногах — короткие носочки. А ее спутанные волосы пронизаны солнцем.
Ну и пусть. Теперь у нас масса времени впереди.
Я повесил пальто, занес в дом цветы и пакеты, а потом, поднявшись вместе со всем этим добром на второй этаж, начал раскладывать вещи.
Я начал с того, что застелил кровать старым белым синелевым покрывалом. Установил вокруг кровати проволочные стойки с белыми венками из цветов. Поставил на прикроватные тумбочки серебряные канделябры из гостиной. Эффект получился именно тот, которого я и добивался: дрожащее пламя свечей в сгущающихся сумерках навевало воспоминания о церкви во время богослужения. В воздухе витал даже изысканный цветочный запах, хотя не такой сильный и не такой сладкий, как в Новом Орлеане. Но нельзя дважды войти в одну реку.
Установив камеру на треноге в ногах кровати, я положил на покрывало новые вещи, белый молитвенник и жемчужные четки. Потом внимательно оглядел плоды своих трудов. Обнаружив маленькое упущение, спустился вниз, достал из буфета бутылку хорошего бургундского, два бокала, отнес в спальню и поставил на прикроватный столик.
Роскошное, сказочное зрелище. И тут меня словно громом поразила мысль о безумности всей этой затеи.
Замысел предыдущих картин возник совершенно спонтанно, и все необходимые атрибуты были под рукой. Идея же написать портрет обнаженной наездницы принадлежала Белинде.
Но сейчас я задумал нечто сумасшедшее, выходящее за границы нормы.
И вот я стоял, смотрел на цветы, на горящие свечи, бросавшие отблески на белый атласный полог — скорее, балдахин, как мы привыкли его называть, — и думал, не напугает ли это Белинду. А вдруг я жестоко заблуждаюсь и неправильно оцениваю ситуацию? И вообще, не извращение ли то, что я делаю? Похоже, что так. И венки на черных проволочных стойках были погребальными венками. Ни одному нормальному человеку даже в голову не придет поставить у себя дома подобные венки! Но мне они были нужны совсем для другого.
Хотя человек, который способен зайти так далеко, чтобы увидеть ее в новом образе, вполне способен обидеть ее.
Могу себе представить свою реакцию, если бы Белинда сообщила мне, что делала подобные вещи с мужчиной!
«А потом он купил белую свадебную вуаль, и белые туфли, и…»
Я, естественно, объяснил бы ей, что он извращенец и от него следует держаться подальше. И вообще нельзя доверять человеку, который такое вытворяет.
И дело не только во всевозможных ухищрениях. Нет, вся моя затея была откровенным богохульством. Молитвенник, четки…
Я чувствовал, что сердце вот-вот выскочит из груди. Чтобы не упасть, я на секунду прислонился к стене, сложив руки на груди. Мне нравилось!
Тогда я спустился вниз, налил себе чашечку кофе и прошел на заднюю веранду. «Одно я знаю наверняка, — пронеслось у меня в голове. — Я никогда не обижу ее». Было бы полным безумием считать, что я на такое способен. Я ведь не причиню ей боли тем, что попрошу надеть на себя вещи, купленные мною сегодня утром! Это всего лишь картина. И наверное, они будут прекрасно смотреться на ней!
А потом картины могут войти в книгу: три с карусельной лошадкой, портрет наездницы, а теперь и Святое причастие.
Услышав, как хлопнула входная дверь, я даже не пошевелился. Через несколько минут она увидит те вещи. А потом спустится вниз и скажет мне все, что думает. Мне оставалось только ждать.
Я услышал, как наверху включили воду. Вода весело журчала по трубам. Наверное, Белинда принимает душ. Я представил себе, как она — вся такая восхитительно розовая — стоит под горячей струей…
Наконец вода перестала литься. Я чувствовал буквально каждое движение Белинды.
Я осторожно вернулся на кухню, поставил чашку на стол.
Ни звука кругом.
— Белинда!
Ответа не последовало.
Я поднялся по лестнице. Везде, кроме спальни, было темно. В спальне же горела свеча, отбрасывавшая причудливые тени на старые бумажные обои и белый потолок.
Я открыл дверь и вошел в комнату. Белинда, одетая именно так, как я того хотел, стояла в ногах кровати. На голове — белый венок, лицо закрыто вуалью. В руках — молитвенник и четки. Белинда стояла в балетной позе: пятки белых туфелек вместе, носки врозь. В короткой ночной рубашке, едва прикрывавшей колени, Белинда походила на маленькую девочку в старинном платье для первого причастия. Она нежно улыбалась мне из-под вуали. Ее руки, открытые благодаря коротким рукавам фонариком, были упругими и округлыми, но пальцы, перебиравшие четки, — удлиненными, тонкими и изящными.
От этого зрелища у меня перехватило дыхание. Из-под вуали на меня смотрели ее мрачные голубые глаза, уголки похожего на бутон рта были слегка изогнуты в полуулыбке. Но руки выглядели уже не детскими, а скорее женскими, так же как и розовые соски, просвечивавшие из-под тонкого льна.
У меня тут же возникла неконтролируемая эрекция. Волна страсти накрыла меня с головой.
Я подошел к Белинде. Поднял вуаль и откинул ее назад, поверх венка из белых цветов. Теперь правильно. Маленькие девочки в мое время носили вуаль именно так. В ее глазах играли огоньки свечей.
Я сжал ее в объятиях, почувствовав сквозь тонкую ткань аккуратную попку. Потом поднял и повалил на кровать. Тихонько подталкивая, заставил облокотиться на подушки. Она легла, вытянув ноги вперед и положив молитвенник и четки на колени. Я поцеловал ее круглые колени и нежно погладил длинные ноги.
— Иди сюда, — прошептала Белинда, поманив меня рукой.
Я лег на кровать, а Белинда откинулась на подушки.
— Иди сюда, — повторила она и, прикрыв веки, стала жадно целовать меня полуоткрытым ртом. Ее тело слегка пульсировало под моей тяжестью.
Я понял, что пропал и вот-вот кончу, еще не успев войти в нее. Я снял брюки и рубашку, а потом одним резким движением стянул с нее кружевные чулки.
Под ворохом смятого белья я нащупал ее нежные половые губы, стыдливо прячущиеся под пепельными волосами между ног. Притягательная полоска темно-розовой персиковой плоти.
Лицо Белинды пылало. Она резко притянула меня к себе, а потом легла на спину и, задрав рубашку, обнажила грудь. Я прижался лицом к ее животу, затем подтянулся на руках и начал осыпать поцелуями ее грудь. Соски у нее были маленькие и твердые как камень. Она лежала, широко раскинув ноги, и тихонько стонала.
Я потянулся за бокалом красного вина, который предусмотрительно поставил на тумбочку. Я капнул буквально несколько капель вина на ее клитор и стал смотреть, как рубиновая жидкость проникает в самые сокровенные уголки ее тела. Я нежно вытер капельки вина пальцами и почувствовал, как она открывается мне навстречу, непроизвольно приподнимая бедра. И тогда я, вконец испортив белое покрывало, налил немного вина прямо в нее и стал смотреть, как она трепещет от наслаждения.