Том 1. Произведения 1829-1841 годов

Вильям.
 
 
О нет, поверь мне, мой отец,
 
Не властелином буду я страны,
 
Которую на равенстве стремлюсь
 
Евангельском, незыблемом поставить.
 
Я землю братьям всю отдам, – себе
 
Возьму клочок, расчищу сам его
 
И потеряюсь между братий.
 
 
Фокс.
 
 
Мирская слава загремит тогда;
 
В других добру дивиться любят люди;
 
Для них герой великий тот, кто может
 
Богатством пренебречь и властью.
 
И эта слава до тебя дойдет,
 
И позабудешь ты, что славен он
 
Один, тебя орудием избравший.
 
Своею красотой прельстился ангел,
 
Забыл творца и в себялюбье гордом
 
Он с неба удалился в преисподню;
 
Но что ужаснее всего – увлек
 
В свое паденье легион духов,
 
Его влиянью подчиненных.
 
 
Вильям.
 
 
О, если так, отец,
 
Позволь мне путь лишь указать другим,
 
Дать средства им.
 
Я мысль свою не смею скрыть, –
 
Пророческий то голос, откровенье, –
 
Ее я должен миру сообщить;
 
Она не мне принадлежит, – сосуд
 
Я только избранный, горсть грубая
 
Земли; в нее же сеятель небесный
 
Зерно своей пшеницы бросил;
 
Оно должно взойти, зане уж пало
 
Из рук державных провиденья.
 
Но я ль им избранный? – вот в чем вопрос.
 
Назначь, отец, ты искус трудный, строгий, –
 
То будут сорок дней пустынных мне;
 
И если выдержу я твердо их,
 
Тогда благослови меня на путь;
 
Тогда уверен будешь ты, что Он
 
Меня призвал на деланье святое,
 
Что устроенье вертограда Он
 
Назначил в Новом свете, а не я.
 
 
Фокс.
 
 
Не сорок дней готовился Спаситель, –
 
Часть жизни всей; Христос двенадцати
 
Был лет, когда закон уж толковал,
 
Но в тридцать лет явился пред народом
 
С великой властью искупленья миру,
 
И тут еще осмелился Диавол
 
В пустыне подойти к нему;
 
Тем паче мы должны быть осторожны.
 
Однакож голосом души зачем
 
Пренебрегать, – согласен в этом я.
 
Ступай ты проповедать миру свой
 
Поход крестовый, как пустынник Петр, –
 
Поход не крови, а любви и братства;
 
Ступай один, без денег, пеший,
 
Смирись перед людьми, проси
 
Кусок насущного ты хлеба,
 
Терпи отказ, переноси обиды,
 
Свое ты имя и богатство скрой,
 
И нищим нищий ты скажи
 
О новом мире, их зови туда
 
И слушай, что тебе на это скажут.
 
Коль дух не возмутится твой
 
От притеснений и обид,
 
Коль нищему тебе поверят люди,
 
Коли пойдут с тобой – веди, мой сын:
 
Тогда твое призванье подтвердилось.
 
 
Вильям (со слезами бросается ему на шею).
 
 
Иду, иду, благослови, отец!
 
 
Фокс.
 
 
О, горько, горько мне с тобой расстаться!..
 
 
1839. Владимир.
  
<Часов в восемь навестил меня…> *
 
…Часов в восемь навестил меня некогда бывший мой законоучитель – отец Василий; он уже не один раз был у меня, и беседа его всякий раз оставляла в моей душе светлый след. Я обнял почтенного пастыря. Когда он давал мне уроки, я не умел вполне оценить этого человека, с его восторженной, чистой душой. Что-то беспредельно торжественное было в беседе нашей; плавным, величественным maestoso окончилась она: благословение пастыря, объятия друга напутствовали меня, слезы души любящей заключили ее. В эти минуты я был достоин принять высокие впечатления. Возбужденная душа раскрывалась всему святому. Взор мой покоился на двери, в которую вышел священник.
…Дверь снова растворилась. Видали ли вы на образах явление девы Марии в какой-нибудь бедной келье изнеможенному cтарцу-монаху, во всем блеске просветленного образа человеческого, в котором от плоти едва осталось очертание, а дух божественности просвечивает в своей бестелесности? видали ль взор любви и кротости, обращенный на поверженного в прах угодника? и его взор, светящийся восторгом и благоговейным трепетом? Я был тот, которому явилась дева…, молча протянула она мне руку, я быстро схватил ее…
…Не так ли умирает человек? Посланник божий, светлый, улыбающийся, подойдет к страдальцу, протянет руку, и тело мертво, а душа родилась в царство духа и свободы. Как ясно стало в душе моей, когда я держал ее руку; казалось, не о чем было и говорить, а когда стали говорить, говорили так, ничтожные вещи. Разлука укрепила нашу симпатию, дала возможность прийти в себя, в сознание, превратиться в сущность жизни, в самую жизнь. Только тогда пало несколько сильных слов, которые носят в зародыше мир чувствований, мыслей, дел. «Брат, – сказала она, прощаясь, – в дальнем крае помни, что твоя память о ней ей так необходима, как жизнь».
…Мы простились. Время опустило меч свой…
…Я остался с Терентьичем. Ветеран мой часто рассказывал мне о своих походах и жизни за границей. «Там ведь, – говорил он, – не то, что у нас: города так застроены, что никакого пространства нет (уверяю вас, что не выдумываю), и дома все на один лад; если номер дома забыл, то и проищешь дня два». В лингвистике он тоже был силен. Есть о чем поговорить с бывалым человеком, нечего сказать.
…Иногда в праздничные дни Терентьич подгуляет; он от этого ничего не терял, напротив, приобретал сильный запах сивухи, и тут-то мой ветеран был удивительно гениален. Во все праздничные дни Терентьич получал порцию, да не пьет ее, а в склянку, – сами рассудите, стоит ли из-за полустакана рот марать. Набравши пять-шесть порций, он их употреблял в прикуску с черным хлебом. Так принятые пять порций ответствуют 55. После этого déjeuner sans fourchette [173] усач принимался за трубку. Чубук в полвершка, трубка величиной с горшок для гречневой каши, а табак он покупал листьями имбирку, т. е. венгерский, фунт пять копеек, и сам крошил. Вино и табак возбуждали в нем лиризм, и он затягивал свою любимую песню:
Сватался за девушку саратовский купец,
Говорил, житья-бытья двенадцать кораблев,
Думаю, подумаю, не выйду за него…
…Между прочими достоинствами моего воина надобно упомянуть о патенте на ряд крестов и медалей, висевших на его молодецкой груди. Этот патент, не так, как мой на титулярного советника, не на телячьей коже был выпечатан, а на его собственной, прекрупным цицеро сабельных ударов, а знаки препинания были поставлены свинцовыми точками.