Нарциссы для Анны

— Сейчас поздно, — еще раз напомнила ему монахиня, но уже мягче.
— Я должен видеть ее. — Он не повысил голос, но он и не просил, не умолял, однако по тону его было ясно, что никто не помешает ему увидеть мать.
Монахиня, которая наверняка не уступила бы ни грубому натиску, ни мольбам, отодвинулась, чтобы пропустить его.
— Там с ней твоя сестра, — сказала она.
Ситуация разрешилась в одну минуту и всего несколькими словами, без прямых просьб с его стороны и без явных уступок с ее.
Решительным шагом Чезаре двинулся в дальний конец палаты, вглядываясь слева и справа в каждую постель, слыша стоны, просьбы о помощи, глухие проклятия и даже ругательства, доносившиеся со всех сторон. Сестра Теотимма пошла рядом.
— Я провожу тебя, — сказала она.
На последней койке он увидел мать. Эльвира лежала на высокой подушке, глаза ее были закрыты, дыхание затруднено, на лбу полотенце, смоченное водой с уксусом.
Джузеппина сидела на табуретке рядом с постелью. Услышав шаги, она подняла лицо и, увидев, что это брат, молча залилась слезами.
— Недавно был священник, — прошептала сестра.
— Священник? Зачем? — не понял он.
— Для соборования.
Чезаре повернулся к монахине, которая хлопотала возле тумбочки, где выстроились склянки и бутылочки с лекарствами.
— Разве нельзя было позвать врача, кроме священника? — вскинулся он.
Лицо сестры Теотиммы, казалось, сморщилось еще больше и совсем исчезло в ее монашеском чепце. Круглые глазки выражали жалость и милосердие.
— Ее осматривал доктор Байзини, — сестра подчеркнула со значением это имя, чтобы парень знал, что лучший врач в Ка Гранда, лучший в абсолютном смысле, то есть который лечит человека, а не болезнь, сделал все возможное для его матери.
— И что сказал доктор Байзини?
— Что все возможное для врача он сделал.
— И тогда вы подумали о священнике?
— Да. И позвала дона Филиппо.
— Священника призывают к тем, кто не может выздороветь. — Глаза его были сухи и рот пересох, но лоб повлажнел от пота.
— Никто не может знать наверняка, поправится человек или умрет. Бог, который дал нам жизнь, может и отнять ее. Но может и оставить ее нам, если наше время еще не пришло. Бог милосерден и пути Господни неисповедимы.
— Значит, только чудо может спасти ее? — сказал Чезаре, воспринимая это как приговор. — Для нас, бедняков, Бог редко творит чудеса.
— Не богохульствуй, — прервала его сестра Теотимма. — А разве то, что мы живем и дышим, не чудо?
— Однако моя мать умирает. Она больна и умирает.
— Я тоже умру, но не потому, что больна. Мы все когда-нибудь умрем. И это тоже чудо, что милосердный Бог забирает нашу душу, чтобы дать ей вечную жизнь в небесной благодати. Твоя мать нуждается только в молитвах, которые послужат ей, если Господь наш решит оставить ее с нами, или если пожелает избавить ее от страданий нашего мира. — Она говорила, как глубоко верующая женщина. Протянув свою высохшую руку с тонкими узловатыми пальцами, она поправила завернувшуюся простыню и добавила: — Все, что мы могли сделать для нее, мы сделали. Эту кровать я предоставила ей одной. Больную, которая лежала здесь, я поместила рядом с другой. У нас здесь страждущих много, а кроватей мало. Посмотри: на некоторых по два пациента.
Это была правда: на соседней кровати он увидел на подушке две головы; больные лежали, вытянувшись под одеялом, чтобы занимать меньше места.
— Простите, я был не прав, — сказал ей Чезаре.
— Двое больных на одной кровати — это непорядок, — продолжала сестра Теотимма. — Но как же выставить за дверь того, кто страдает? Вот и вас я впустила, хотя это не разрешается, — сказала она, отходя.
Чезаре повернулся к Джузеппине.
— Ты должна идти к малышам. А за мамой присмотрю я.
Джузеппина наклонилась и слегка коснулась запавшей щеки матери.
— Меняй компресс каждые десять минут. Так ей полегче, — сказала она.
— Хорошо, — ответил Чезаре и занял место сестры.
— Вот увидишь, скоро она придет в себя, — утешила она его.
— Я сделаю все, что нужно. А ты присмотри за малышами.
Джузеппина повернулась и, горестно склонив голову, пошла к выходу. У дверей она обернулась, чтобы еще раз взглянуть на мать.
Оставшись один, Чезаре огляделся вокруг: болезнь и страдание были повсюду — на этих лицах и в стонах больных, в этом запахе и тусклом больничном свете. Давным-давно было запрещено класть больных по двое в одну кровать, но места всем не хватало, и правило по-прежнему нарушалось. Больнице Ка Гранда было уже четыреста пятьдесят лет. Она была построена для бедных еще герцогом Франческо Сфорца и его женой Бьянкой Марией Висконти, которые поручили архитектору Филарете осуществить этот проект. В течение веков сюда помещали тысячи больных чумой, сифилисом, тифом, которые по большей части отправлялись отсюда на тот свет. В давние времена в ее просторном дворе устраивались рыцарские турниры и партии в мяч.
Теперь многое изменилось: медицина делала успехи, появились замечательные врачи, как доктор Карло Байзини, «врач бедняков». Но страдания и смерть оставались вечным уделом человека.
Чезаре погладил шершавую руку матери и почувствовал, как отчаяние охватывает его. Когда кого-то привозили в Ка Гранда на носилках, надежд было мало. Что бы ни говорила монахиня, которая слепо верила в Божественное Провидение, что бы ни говорила она о неизбежности смерти для каждого, невозможно было смириться с этой ужасной мыслью, что он может потерять мать. На уголке простыни была метка больницы: голубка, которая держит в клюве ленту с девизом: «Хвала милосердию». Голубь — Коломбо. И фамилия эта давалась всем детям-подкидышам, которых больница принимала и выхаживала. Коломбо была фамилия матери, а значит, и его предков с материнской стороны.
— Коломбо, — произнес он громко, сам не замечая этого.
— Чезаре, — позвала его мать ясным голосом.
— Мама. Как себя чувствуешь? — Вопрос был глупый, что и говорить, но ничего другого на ум не приходило.
— Почему ты сказал «Коломбо»? — спросила она, точно продолжая прерванный разговор.
— Потому что я увидел голубку на простыне.
— И моя фамилия Коломбо.
— Не разговаривай, — забеспокоился он. — Ты устанешь.
— От разговора не устанешь. И меня зовут Коломбо, — прошептала она с задумчивым видом, — как всех детей из этой больницы.
— Просто совпадение, мама. — Ему хотелось узнать, почему, но он боялся, что она утомится, рассказывая.
— Нет, не совпадение, — сказала мать, как-то даже приободрившись, окрепшим голосом. — Твой дедушка был сыном этой больницы. Он получил свою фамилию именно здесь, в честь этой голубки больницы Ка Гранда.
— Разве это так важно, мама? Ты устанешь.
— Важно, важно, — настаивала она. — Когда устану, я остановлюсь. Его мать, твоя бедная прабабушка, упокой Господи ее душу, была крестьянкой в Караваджо. Часто она ходила собирать тутовые листья для шелковичных червей в рощу, принадлежавшую графам Казати.
— Поменять тебе компресс на голове? — прервал он, чтобы отвлечь ее.
— Делай, что хочешь, но дай мне сказать. У этого графа Казати был взрослый сын. Парень во всем нормальный, но один глаз у него был больше другого, огромный, как у вола. Поэтому его и прозвали Воловий Глаз. Молодой граф Казати скрывал свой недостаток под полями большой черной шляпы, которая закрывала ему пол-лица. Он был хороший юноша, но из-за этого глаза ни маркизы, ни графини, ни другие синьорины не хотели выходить за него замуж.
— Ты не хочешь передохнуть? — Чезаре взял алюминиевый стакан, стоявший на тумбочке. — Пить хочешь?
— Да, глоток воды. — Ей казалось, что она чувствует себя лучше.
Чезаре поднес стакан к ее губам, и она отпила немного.
— А теперь отдохни, — ласково уговаривал он.
— Для этого у меня будет много времени, сынок. — В палате погас общий свет, остались только несколько матовых лампочек. — Ты меня видишь, Чезаре?
— Да, мама.