Джейн

Миссис Тауэр презрительно фыркнула.
— А с адмиралом ты тоже условилась, что, если кто-нибудь из вас захочет вернуть себе свободу, другой не ста­нет чинить препятствий?
— Я это предлагала, — невозмутимо ответила Джейн. Но адмирал говорит, у него глаз наметанный, алмаз со стекляшкой он не спутает и ни на ком больше жениться не захочет, а если кто захочет жениться на мне, так у него на флагманском корабле восемь двенадцатидюймовых пушек, и он будет вести спор с близкого расстояния. — Тут она так взглянула на меня через монокль, что даже страх перед гневом миссис Тауэр не помешал мне рассме­яться. — По-моему, адмирал очень вспыльчив.
Миссис Тауэр, разумеется, метнула в меня сердитый взгляд из-под сдвинутых бровей.
— Я никогда не считала тебя остроумной, Джейн, — сказала она. — Понять не могу, почему людей смешит все, что ты ни скажешь.
— Я и сама не считаю себя остроумной, Мэрион. — Джейн улыбнулась, блеснули прекрасные ровные зубы. — И я рада уехать из Лондона, пока слишком многие не разделили наше с тобой мнение.
— Хотел бы я, чтобы вы открыли мне секрет вашего потрясающего успеха, — вставил я.
Джейн посмотрела на меня с хорошо мне знакомым добродушным, бесхитростным выражением.
— Знаете, когда я вышла за Гилберта и стала жить в Лондоне и все начали смеяться, что бы я ни сказала, я удивлялась больше всех. Тридцать лет подряд я разгова­ривала в точности так же, и никто в этом не видел ничего смешного. И я подумала: наверно, всех потешают мои пла­тья, или моя стрижка, или монокль. А потом оказалось, все это потому, что я говорю правду. Люди совсем не при­выкли слышать правду, вот им и кажется, что это юмор. Не сегодня-завтра кто-нибудь еще откроет, в чем тут сек­рет, а когда все станут говорить правду, это, конечно, уже не будет забавно.
— А почему мне одной твои разговоры не кажутся забавными? — спросила миссис Тауэр.
Джейн ответила не сразу, словно и сама подыскивала верное объяснение.
— Пожалуй, ты просто не умеешь разобрать, что прав­да, а что нет, Мэрион, дорогая, — сказала она с обычным кротким благодушием.
И тем самым, конечно, последнее слово осталось за ней. Последнее слово всегда останется за Джейн, понял я. Она воистину неподражаема.