Верь мне и жди

— Что у тебя с телефоном? — нарочито спокойно спросила я.
— Забыл зарядить, — мрачно ответил ты и снова скрылся в кабинете.
Я нашла в себе силы успокоиться и приготовить ужин. Ты молча поел и опять оставил меня одну. Я помыла посуду, вытерла столешницу, напряженно прислушиваясь к звукам из твоего кабинета. Там было тихо. Что делать мне? Как помочь, как утешить? Или лучше оставить тебя в покое? Я всегда мучаюсь в таких ситуациях, не зная, где грань между активной помощью и назойливостью, тактичным невмешательством и преступным равнодушием. Сердце подсказывает, что надо отдать жизнь, если понадобится. Начинаю думать и — подавляю жертвенный порыв. Однако мучаюсь не меньше от этого.
Тебе пора было принимать лекарство. Я легонько постучала и вошла в кабинет. Ты лежал на кушетке не шевелясь, в пепельнице дымилась сигарета. Накурено было так, что хоть топор вешай.
— Не много ли ты куришь? — спросила я, подавая тебе микстуру в ложке и стакан с водой.
Ты ничего не ответил, приподнялся, чтобы покорно выпить лекарство, и снова лег. Поставив стакан на подоконник, я села на краешек кушетки, взяла твою руку.
— Почему ты не едешь в Индию?
Ответа не последовало. Ты лишь слегка пожал плечами.
— Никакой трагедии нет, — начала я сердиться. — Тебе нужно немного отдохнуть, и все наладится. Ну хочешь, поедем вместе куда-нибудь?
Ты поднял глаза, и у меня дух перехватило: столько в них было страдания и тоски. Я поняла, что поступаю нечестно. Ты ведь не можешь сказать об истинной причине твоих мук! Сердце болезненно сжалось от безысходной печали.
— Чем тебе помочь, скажи?! — умоляюще воскликнула я.
Ты притянул меня к себе и поцеловал в макушку.
— Не дергайся, малыш. Ты просто будь. Я справлюсь…
Уткнувшись в твою грудь, я хотела только одного: чтобы ты не отпускал меня как можно дольше.
— Все будет хорошо, вот увидишь, — бормотала я, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться. — Голос вернется, Кураев сказал. Музыка вернется. Ты снова будешь петь свои чудесные песни.
Зазвонил мобильный телефон, стоявший на зарядке, и я вынуждена была оторваться от тебя и уйти.
Я давно уже легла и дремала, когда ты пришел. Ты осторожно, стараясь не задеть меня, лег рядом, затих. Я честно пыталась уснуть, но сон как рукой сняло. Чувствовала, что ты тоже не спишь. Иногда ты вздыхал, глубоко и протяжно, потом опять затихал. Я не вынесла и припала к тебе. Стала целовать грудь, шею, губы. Ты не отзывался на мои ласки, словно я целовала труп. Посрамленная, я расплакалась у тебя на груди.
— Прости, малыш, — прошептал ты и погладил меня по волосам.
В успокаивающей ласке я провела рукой по твоей щеке. Она была мокрая.
Так начался, пожалуй, самый тяжелый период в нашей совместной жизни. Хорошо было только то, что до марта у тебя не было никаких крупных концертов, а все новогодние программы записывались под фонограмму и ты вполне мог в них участвовать. Пришлось отменить концерты в клубах, где ты должен был петь вживую, но в основном ты не нарушил никаких обязательств.
Однако это и расхолаживало. Не было необходимости желать скорейшего исцеления. Ты стал много пить. Пропадал в студии, куда мне дорога была заказана, и, ребята говорили, там тоже пил. Если же сидел дома, то к вечеру обязательно оказывался на кухне в обществе бутылки. Я тщетно пыталась затащить тебя к отцу Александру и Насте — там бы ты определенно нашел участие и поддержку. Я уговаривала тебя съездить в Смоленск, к отцу, тот давно болел и ждал тебя, звал постоянно. Но стоило мне заговорить об этом, ты молча уходил к себе, плотно прикрывая за собой дверь. Это тоже была запретная тема. Я ничем не могла помочь — видимо, ты должен был переболеть сам.
Близился Новый год, а в доме нашем царила тягостная атмосфера. Мы оба были одиноки, оба искали спасения в чем могли. Я, как и замыслила, начала писать роман. На удивление, работа меня увлекла. Целыми днями я просиживала у компьютера, писала, писала взахлеб. Я никогда не читала любовных романов, не знала, как строить сюжет, как создавать интригу, какими должны быть герои. Действовала по наитию, веря своей женской природе. Конечно, я писала исторический роман. Что знаю я про нынешнюю жизнь? Я обратилась к любимому Серебряному веку — там были неистовые страсти, подлинные чувства, красивые мужественные герои и прелестные героини…
Многое приходилось переделывать: мне не нравились фразы, реплики, описания. Порой целые страницы выбрасывала без сожаления. Любовь и тоска по тебе пропитывали каждую строчку моего романа, создавая иллюзию достоверности чувств героев. И все-таки нужен был первый читатель, на ком бы я опробовала свое незавершенное творение.
В моем окружении не было ценителей любовных романов. К Кате и Шурке я не рискнула обратиться из ложной стыдливости. К тому же мы почти не виделись и очень редко созванивались. Можно было послать написанное Ларисе Васильевой из редакции, но с ней я тоже давно прервала всякие отношения. Оставалась Марина.
Подруга опять удивила меня до чрезвычайности, когда я выложила ей свою просьбу.
— С удовольствием почитаю! — сказала она. — Люблю на досуге побаловаться дамским чтивом.
В последний месяц мы и с ней редко виделись. Занятия в фитнес-клубе забросили. Сначала я, потому что не хотела посвящать время своему здоровью, когда болен ты. Марина же совсем недавно перестала ездить туда, ссылаясь на неважное самочувствие. В канун Нового года я дважды побывала на ее концертах и в который раз восхитилась ее талантом. Однако посидеть и поболтать времени у нас не было: я боялась надолго исчезать из дома.
— А знаешь что, приезжай ко мне! — предложила Марина.
Я удивилась: моя таинственная подруга никогда не приглашала к себе. Впрочем, и я тоже. Только в Туапсе мы нарушили привычную дистанцию, пересекли границы интимного пространства.
— Прямо сейчас? — спросила я.
— Да конечно! К тому же мне надо кое-что тебе сообщить в приватной обстановке.
У меня заныло сердце. С таким предисловием я не ждала для себя ничего хорошего. Все ее сообщения, как правило, были о тебе, о твоей тайной жизни. Быстро собравшись (ты еще с утра уехал в студию и намеревался пробыть там до вечера), я выскочила на улицу, поймала машину и только тогда сообразила, что не знаю Марининого адреса. Она жила где-то в районе Таганки. Пришлось звонить с мобильного телефона, уточнять. Отчего я так разволновалась? После всего случившегося что еще могло поразить мое воображение? Однако входила в квартиру Марины я на трясущихся ногах. Совсем сдали нервы в последние месяцы.
Марина встретила меня радушно. Она была одета в какой-то красивый темный балахон с вышивкой, украшена оригинальными деревянными безделушками. Всегда коротко стриженные волосы ее отросли и сделали весь облик женственнее и мягче. Марина представила меня маме, приятной интеллигентной даме лет шестидесяти. Елена Ивановна пригласила нас пить чай в гостиную, центром которой был старинный рояль. Марина подмигнула:
— Надо соблюсти церемониал.
Когда-то Елена Ивановна пела в Большом театре. Правда, в основном вторые партии, примадонной так и не стала. В гостиной висели ее портреты в сценических костюмах и фото с фрагментами оперных спектаклей. Я ничего не знала об отце Марины, его давно уже не было в живых. Здесь же увидела его портрет. Вот на кого походила Марина как две капли воды! Ее отец был известным артистом оперетты лет тридцать назад и значительно старше Елены Ивановны. Они очень мало прожили вместе, всего шесть лет. Но какие это были годы! После чая с потрясающе вкусным тортом Елена Ивановна провела меня по квартире, попутно рассказывая о муже. Его многочисленные фотографии в самых причудливых костюмах украшали стены бывшего кабинета.
Я смотрела на фотографии и удивлялась редкому сочетанию красоты и мужественности в облике Марининого отца.
— Поистине талантливый человек талантлив во всем, — повествовала Елена Ивановна. — Борис обладал исключительным баритональным тенором, но он мог бы стать художником, писателем, драматическим артистом. Ему все давалось легко. Это, конечно, еще и гены, дворянские корни…