Маяковский, русский поэт

написав:
 
 
В этой жизни помереть не трудно.
 
Сделать жизнь значительно трудней
 
 
Но в поэме "Флейта-Позвоночник" (1916) Маяковский написал:
 
 
Все чаще думаю —
 
не поставить ли лучше
 
точку пули в своем конце.
 
Сегодня я
 
на всякий случай
 
даю прощальный концерт.
 
 
А в поэме "Человек" (1917):
 
 
А сердце рвется к выстрелу,
 
а горло бредит бритвою.
 
В бессвязный бред о демоне
 
растет моя тоска.
 
Идет за мной,
 
к воде манит,
 
ведет на крыши скат.
 
Снега кругом.
 
Снегов налет.
 
Завьются и замрут.
 
И падает
 
— опять —
 
на лед
 
замерзший изумруд.
 
Дрожит душа.
 
Меж льдов она,
 
и ей из льдов не выйти!
 
Вот так и буду,
 
заколдованный,
 
набережной Невы идти.
 
Шагну —
 
и снова в месте том.
 
Рванусь —
 
и снова зря.
 
Воздвигся перед носом дом.
 
Разверзлась за оконным льдом
 
пузатая заря.
 
Туда!
 
Мяукал кот.
 
Коптел, горя,
 
ночник.
 
Звонюсь в звонок.
 
Аптекаря!
 
Аптекаря!
 
Повис на палки ног.
 
Выросли,
 
спутались мысли,
 
оленьи
 
рога.
 
Плачем марая
 
пол,
 
распластался в моленье
 
о моем потерянном рае.
 
Аптекарь!
 
Аптекарь!
 
Где
 
до конца
 
сердце тоску изноет?
 
У неба ль бескрайнего в нивах,
 
в бреде ль Сахар,
 
у пустынь в помешанном зное
 
есть приют для ревнивых?
 
За стенками склянок столько тайн.
 
Ты знаешь высшие справедливости.
 
Аптекарь,
 
дай
 
душу
 
без боли
 
в просторы вывести.
 
Протягивает.
 
Череп.
 
"Яд".
 
Скрестилась кость на кость.
 
Кому даешь?
 
Бессмертен я,
 
твой небывалый гость.
 
 
Маяковский вновь возвращается к теме самоубийства семь лет спустя в своей поэме "Про это" (1923), эпиграфом к которой служит следующая цитата из "Человек":
 
 
Был этот блеск.
 
И это
 
 тогда
 
называлось Невою.
 
 
(нижеследующий отрывок из поэмы "Про это"):
 
 
Человек из-за 7-ми лет
 
 
 
Волны устои стальные моют.
 
Недвижный,
 
          страшный,
 
                   упершись в бока
 
столицы,
 
        в отчаянье созданной мною,
 
стоит
 
     на своих стоэтажных быках.
 
Небо воздушными скрепами вышил.
 
Из вод феерией стали восстал.
 
Глаза подымаю выше,
 
                   выше…
 
Вон!
 
    Вон —
 
          опершись о перила моста…
 
Прости, Нева!
 
             Не прощает,
 
                        гонит.
 
Сжалься!
 
        Не сжалился бешеный бег,
 
Он!
 
   Он —
 
        у небес в воспаленном фоне,
 
прикрученный мною, стоит человек.
 
Стоит.
 
      Разметал изросшие волосы.
 
Я уши лаплю.
 
            Напрасные мнешь!
 
Я слышу
 
        мой,
 
            мой собственный голос.
 
Мне лапы дырявит голоса нож.
 
Мой собственный голос —
 
                       он молит,
 
                               он просится:
 
— Владимир!
 
            Остановись!
 
                       Не покинь!
 
Зачем ты тогда не позволил мне
 
                            броситься?
 
С размаху сердце разбить о быки?
 
Семь лет я стою.
 
               Я смотрю в эти воды,
 
к перилам прикручен канатами строк.
 
Семь лет с меня глаз эти воды не сводят.
 
Когда ж,
 
        когда ж избавления срок?
 
Ты, может, к ихней примазался касте?
 
Целуешь?
 
        Ешь?
 
             Отпускаешь брюшко?
 
Сам
 
    в ихний быт,
 
                в их семейное счастье
 
намереваешься пролезть петушком?!
 
Не думай! —
 
           Рука наклоняется вниз его.
 
Грозится
 
         сухой
 
             в подмостную кручу.
 
— Не думай бежать!
 
                   Это я
 
                        вызвал.
 
Найду.
 
      Загоню.
 
             Доконаю.
 
                      Замучу!
 
Там,
 
    в городе,
 
             праздник.
 
                    Я слышу гром его.
 
Так что ж!
 
          Скажи, чтоб явились они.
 
Постановленье неси исполкомово.
 
Муку мою конфискуй,
 
                   отмени.
 
Пока
 
    по этой
 
           по Невской
 
                     по глуби
 
спаситель-любовь
 
                не придет ко мне,
 
скитайся ж и ты,
 
                и тебя не полюбят.
 
Греби!
 
      Тони меж домовьих камней! —
 
     Спасите!
 
 
 
Стой, подушка!
 
              Напрасное тщенье.
 
Лапой гребу —
 
              плохое весло.
 
Мост сжимается.
 
               Невским  течением
 
меня несло,
 
           несло и несло.
 
Уже я далеко.
 
             Я, может быть, за день.
 
За день
 
       от тени моей с моста.
 
Но гром его голоса гонится сзади.
 
В погоне угроз паруса распластал.
 
— Забыть задумал невский блеск?!
 
Ее заменишь?!
 
            Некем!
 
По гроб запомни переплеск,
 
плескавший в "Человеке". —
 
Начал кричать.
 
              Разве это осилите?!
 
Буря басит —
 
             не осилить вовек.
 
Спасите! Спасите! Спасите! Спасите!
 
Там
 
   на мосту
 
           на Неве
 
                  человек!