Бедная Настя. Книга 6. Час Звезды

— Отец, это не очень вежливо с вашей стороны. Никогда не стоит лишать человека надежды! Мы все можем уйти из жизни, но надежда не умирает никогда… Кстати, ты так и не представил нас. Мадам?..
— Жерар, — буркнул смущенный его словами месье Корнель, — а это мой младший сын, Альбер. И на Мартинике его ждет невеста.
— Я не собираюсь делать мадам Жерар предложение руки и сердца, — усмехнулся Альбер, и его улыбка успокоила Анну. — Но составить компанию — непременно. И, уж если мне выпало отправиться в изгнание, то, по крайней мере, не придется на этот раз скучать среди ваших прямолинейных морских волков. Интересно, а мадам Жерар любит музыку?
— Насколько мне известно, она — превосходная музыкантша и певица, — месье Корнель с недовольным видом покосился на Анну, и та кивнула.
— Вот и славно! Я велю установить в кают-компании небольшой клавесин, — Альбер встал с кресла, быстро подошел к ней и склонился к ее руке для поцелуя. — Уверен, мы подружимся.
Однако сначала Анне пришлось пережить привыкание к большому морю. И первые дни плавания ее романтическое настроение постоянно подвергалось испытаниям морской болезнью. Едва она ступила на борт «Жаннетты», а казавшийся воздушным клипер прошел образованный давним вулканическим сотрясением пролив между островами Каларасень и Жарос, мощно взрезая волны, и проследовал мимо острова Иф и мыса Моржирон, Анна поняла, что несколько преувеличила свои силы.
Ее больше не радовали красоты простиравшейся за бортом водной глади, и в каюте ей было душно, как тесно было быстроходному клиперу в «медитерранском корыте» — так презрительно отзывались о Средиземном море моряки, привыкшие к размаху и величию Атлантического и Южного океанов. И, пока «Жаннетта» не выбралась из капкана Сциллы и Харибды в Гибралтаре, Анна чувствовала слабость и зависимость от мелкой качки, раздражавшей невыносимой для желудка вибрацией.
Альбер, не без иронии наблюдавший за тем, как таяла ее решительность, потом, однако, проникся искренним состраданием и вызвался ухаживать за Анной, но она умолила судового врача не пускать его. Они были еще слишком мало знакомы, чтобы позволить молодому человеку видеть ее слабость. К тому же в ее затворничестве была и другая причина. Анна чувствовала, что, несмотря на расширение цивилизации по обе стороны океана, моряки «Жаннетты» по-прежнему придерживались старых взглядов на присутствие женщины на борту их корабля. Многие из них считали, что женского имени и безмолвной женской фигуры на носу судна и так вполне достаточно, чтобы прослыть по-современному просвещенными.
С ее присутствием примирились позднее, когда увидели ее кроткий нрав и услышали ее пение — Альбер выполнил свое, поначалу, казалось, данное в запале обещание погрузить на борт «Жаннетты» клавесин. И вскоре не только старшие офицеры, но и матросы с нижних палуб признали право Анны занимать место на их корабле. Ее независимость и ровное ко всем отношение придало обедам в кают-компании светскость, ее обаяние и артистизм осветили суровую атмосферу рядового плавания. Жизнь на корабле, где все подчинено одной цели — добраться до порта назначения как можно быстрее — требовала огромного напряжения сил и практически не оставляла места для душевности. Еще по разговорам моряков в гавани Марселя Анна знала о суровых нравах, царящих на отправлявшихся в Америку кораблях. Слышала рассказы о наивных подростках, попадавшихся на удочку рассказов о далеких странах и оказывавшихся потом всеми унижаемыми юнгами в кабале на «чайных» или «опиумных» клиперах.
Поправившись, Анна со временем восстановила и свои отношения с Альбером, который оказался настоящим джентльменом и был неплохо образован.
Альберу не было еще и двадцати пяти, но он уже повидал и испытал немало. Склонный к приключениям, как и каждый, кто провел детство в портовом городе, пропитанном легендами о сказочных заморских странах, таящих в своих землях немалые сокровища, он жаждал подвигов и славы. Однако морская жизнь не привлекала его, зато мундир африканских легионеров по-прежнему пользовался популярностью у его сверстников. И, если большинство из них шли в спаги из-за денег, то Альберу хотелось чего-то необычного и волнующего.
Увы! Алжирская поездка едва не разочаровала его, и этим «едва» он был обязан лишь своему знакомству с полковником Флери, одним из ближайших — как это потом ему стало известно — к Луи-Наполеону Бонапарту людей. Служба в пустыне с ее суровыми полковыми буднями, назойливыми насекомыми, песчаными бурями и коварными бедуинами была непохожа на картину, нарисованную в воображении Альбером, с восторгом натянувшим на себя элегантный красный мундир легионера, в котором традиционный французский армейский крой причудливо соединялся с украшениями, свойственными восточной военной форме.
В отличие от большинства своих сверстников Альбер с содроганием думал о том, что, оставшись в Марселе, как того хотел отец, он со временем превратится в одного из типичных буржуа, которыми по мере процветания становились знакомые его отца и соседи. Альбер с детства пренебрегал привычными для большинства марсельцев развлечениями, игнорируя даже петанк (игру в шары) — излюбленное послеобеденное времяпровождение горожан, которое они считали занятием не менее интеллектуальным и аристократичным, чем английский гольф. Альберу не хотелось быть ни купцом, ни чиновником, ему также претила мысль о плаваниях, а национальная гвардия казалась жалким подобием настоящей службы.
Но муштра и казарменный дух в сочетании с нездоровьем Сахары заронили в нем сомнение и в той единственной надежде на романтическое, каковую он до сих пор связывал со своей службой в спаги. И лишь появление господина Флери внесло в банальность колониальных буден ту остроту, которой Альберу всегда так не хватало. Разумеется, делясь воспоминаниями о своем прошлом с очаровательной мадам Жерар, Альбер воздержался от подробностей, утаив от нее предысторию столь неожиданной развившейся дружбы с полковником Флери. В глазах Анны Корнель-младший хотел быть легко идущим по жизни и успешным — каковым он и был на самом деле.
И вообще, кому какое дело, почему энергичный молодой марселец оказался в самом центре политических событий Франции? И, хотя его история весьма типична для тех лет, Альбер желал остаться в памяти потомков существом менее меркантильным и циничным. Но такова была жизнь того времени, в которой цинизм являлся главным принципом, формирующим умонастроения молодежи. В послереволюционном Париже считали, что жить надо лучше, и только для себя, поступать удобнее, и обязательно с выгодой для себя. Этот девиз стал для Альбера правилом и образом жизни. И поэтому, когда явившийся к ним в полк эмиссар Луи-Бонапарата месье Флери, выделив Альбера среди других офицеров, предложил ему — небескорыстно — поучаствовать в одной из его тайных операций, Корнель-младший немедленно согласился.
Официально полковник Флери прибыл в Алжир для того, чтобы сформировать среди легионеров группу поддержки партии Луи-Бонапарта, с огромным отрывом от других претендентов победившего на недавних довыборах в Законодательное собрание, где после июньского выступления рабочих освободилось одновременно тридцать пять депутатских мест. Флери должен был поддерживать связь между теми штабными офицерами, которые занимали ключевые посты в африканском легионе и сочувствовали наследнику идей Наполеона, и Парижем, где находился и сам принц-президент, и штаб-квартира его партии.
Но вербовка новых сторонников бонапартизма была не единственной целью приезда полковника Флери в Африку. Подобно другим «новым политикам» — своему компаньону и непревзойденному интригану де Морни или личному казначею Луи-Бонапарта де Персиньи — полковник, прежде всего, был деловым человеком, расчетливым коммерсантом и ловким торговцем, с успехом проворачивавшим миллионные сделки и всегда, кстати, использовавшим политические интересы своего хозяина в собственных и откровенно меркантильных планах.
Вышедший из вполне обеспеченной парижской купеческой семьи, Флери, будущий полковник, за несколько лет с легкостью промотал все свое состояние в столичных притонах и курортных казино. После чего подался в армию, где и познакомился с де Морни. Тот вынес из спаги не только военный — стратегический и тактический — опыт, но и налаженные коммерческие связи: от примитивной торговли восточными сластями до афер с бюджетом и продовольственными запасами колониальных городов. Однако все эти новые французские политики были не просто проходимцами, а серьезными удачливыми дельцами, аферистами самого высокого полета и грандиозного размаха.