Пути-дороги

К артиллеристам подошла группа румынских пехотинцев. В ней особенно выделялась своим гигантским ростом фигура одного солдата. Солдат этот молча присел рядом с Громовым и стал внимательно слушать, о чем говорил русский. Должно быть, великан нe все понимал из слов Громового, и его брови над большими темными глазами вздрагивали, хмурились, выдавая напряженную, трудную работу мысли. Наконец он не выдержал и спросил румына, с которым разговаривал Громовой: 
– О чем вы... с ним? 
Солдат коротко рассказал. 
– Русский говорит, что они не тронут нас. Лейтенант Штенберг, командир нашей роты, обманул нас,- закончил солдат. 
– Я так и знал,- великан потемнел еще больше.- Вот змея!.. Прикидывается еще добреньким. Послушай, солдат! - вдруг оживился угрюмый румын.- Ты хорошо говоришь по-русски, попроси у этого товарища... знаешь что? - на минуту растерялся, покраснел, потом быстро выпалил: - Звездочку красноармейскую!.. 
– Что ты говоришь? Как можно? 
Великан, умоляюще глядя на солдата, владевшего русским языком, повторил: 
– Попроси же! Ну что тебе стоит... 
Это был брат старого шахтера, тот самый Лодяну, которого по решению трибунала разжаловали из офицеров в рядовые - одновременно с расстрелом капрала Луберешти. "Попроси",- твердил он. 
Но Громовой и сам понял, чего хочет этот богатырь. С минуту поколебавшись, сержант стянул с головы пилотку, отвинтил звездочку и собственноручно прикрепил ее к пилотке румына. 
Румынки из соседнего села приносили солдатам еду: разрезанную суровой ниткой дымящуюся мамалыгу, яйца, молоко, брынзу. Получили свою толику и собеседники Громового. 
– Кушяй... товарыш!..- угощал Громового Лодяну. 
Сержант охотно взял предложенный ему кусочек мамалыги. Усердно хвалил, подмаргивая молодым румынкам: 
– В жизни не ел такого! Просто объеденьe. 
В другом конце сада пела скрипка, гулко стучал барабан, насытившиеся солдаты отплясывали бэтуту [41]  . Организатором веселья был бухарестский железнодорожник, который пришел в корпус с Мукершану. Постепенно и все солдаты перебрались туда, и до самого утра под темными деревьями не умолкал шум. 
3
Ванину стоило немалых трудов разыскать ночью, да еще в незнакомом, неизученном поселке дивизионную полевую почту. Но не было еще случая, чтобы он не доводил своего плана до конца. 
– Как это ты нас нашел, Сеня? - обрадовалась Вера, с удивлением глядя то на сверкающий лимузин, то на Семена, стоявшего в наполеоновской позе под лучами фар. 
– Какой же был бы из меня разведчик? - снисходительно улыбнулся Семен.- Садись вот, прокачу, соскучился, честное слово. 
– Я сейчас, Сеня! Только начальника спрошу! 
Вера скрылась за дверью и через минуту появилась снова, прямо с ходу чмокнув Сеньку в запыленные губы. 
– Разрешил... Ну, куда же мы? 
– Садись, там видно будет... 
Он усадил ее рядом с собой, включил скорость, дал газ, и машина в минуту вырвалась из поселка. 
– Сеня, чья это? - спросила Вера, ежась и от ночной прохлады и от легкой дрожи, вызванной близостью любимого. 
– Румынский генерал подарил! - гордо сказал Семен. И на всякий случай спросил: - Не веришь? 
– Верю, Сеня...- сразу согласилась девушка, не сомневаясь, что он соврал, но не желая именно в такой момент портить ему настроение. 
Часа через два, присмиревшую и усталую, боявшуюся поднять глаза на своего возлюбленного, Ванин, молчаливый и виноватый, доставил девушку на почту, а сам поехал искать свое подразделение. Разведчиков он нашел сравнительно быстро. На одном доме, тускло освещенном электрической лампочкой, увидел большую, неуклюжую надпись углем: 
ПИНЧУК ТУТОЧКИ
Толстая стрела, устремленная вниз, категорически подтверждала, что Пинчук именно "туточки", а не где-нибудь еще. 
Семен дал несколько протяжных, скрипуче-звонких гудков. Ему хотелось обязательно вызвать кого-нибудь из хлопцев и поразить своим приобретением. Ворота открыл Михаил Лачуга. 
– Где ты взял эту штуковину, Сенька? - спросил он, скаля в улыбке большой щербатый рот. 
– Во-первых, я тебе не Сенька, а господин капитан,- предупредил Ванин, который, оказавшись среди своих ребят, снова впал в обычный свой шутливо-беззаботный тон,- а во-вторых, соответственно чину мне вручена персональная машина!.. 
Лачуга захохотал. Засмеялся и Сенька: 
– Ну ладно. Давай дорогу. 
Через минуту он уже рассказывал окружившим его разведчикам про свои похождения, про то, как он "пленил" целый румынский корпус во главе с генералом. Пыль ловко сдабривал великолепной, захватывающей небылицей, на что был большой мастер. Аким под конец Сенькиного повествования не выдержал и заметил: 
– У тебя, Семен, получается похлеще, чем у Кузьмы Крючкова. 
– Ну, ладно, ладно,- проворчал Сенька.- Ты, Аким, безнадежный маловер. Кузьма Крючков врал, а я... Да вот спроси Шахаева. 
В доме за маленьким круглым столиком трудились Пинчук и Шахаев. Петр Тарасович уговорил-таки парторга написать письмецо секретарю райкома, чтобы тот помог Юхиму в строительстве клуба. Лицо старшины было по-прежнему сильно озабоченным. Нелегко, видимо, было ему управляться с двумя хозяйствами: маленьким, но очень канительным хозяйством разведчиков и большим, не менее канительным хозяйством колхоза. 
Шахаев давно наблюдал за Петром Тарасовичем: тот хмурился, щипал усы, кряхтел, на крупном лице его появились капельки пота. Очевидно, очередная "директива" давалась ему трудно. 
"Дорогой товарищ Пинчук! - думал Шахаев, глядя, как хлопочет этот неуемный и неутомимый человечище.- Скоро, скоро вернешься ты к своему любимому делу! Как же оно закипит в твоих сильных золотых руках!" 
Деловую обстановку нарушил вошедший в комнату Ванин. Он был, что называется, в форме. Плутоватое лицо сияло хитрой ухмылкой, а в выпуклых глазах - зеленый озорной блеск, и весь он имел гордую осанку. 
– Что, товарищ старшина, опять директиву строчите? Бедной вашей Параске скоро их подшивать некуда будет, входящих номеров не хватит... Вот бы селектор для вас установить на Кузьмичовой повозке. Надели бы наушники да и слушали, что в вашем колгоспи робится. А так разве можно управлять -одними директивами. Этак руководят только плохие начальники, для которых и имя придумано подходящее: бюрократы...