Вариант "Ангола"
Словом, все шло довольно гладко… Пока 11 ноября, за двое суток до того, как мы вошли в пролив Дрейка, направляясь к мысу Горн, на море не началось волнение.
Вот тут-то я и ощутил на себе всю правду слов о не слишком выдающихся мореходных качествах лодки.
* * *Вверх-вниз.
Вверх-вниз.
Вверх-вниз…
И вот так уже сутки кряду.
За минувшие недели я совсем уверился в том, что не подвержен морской болезни, в отличие от Вейхштейна и даже многих матросов. Оказалось, что дело отнюдь не в каких-то особых качествах моего организма, а всего-навсего в том, что "моих" волн еще не было.
А вот теперь их время настало.
Чувствовал я себя ужасно. Голова кружилась, меня мутило, постоянно приходилось сдерживать подкатывающую к горлу тошноту. Но если с обычной качкой я еще мирился, то качка боковая просто вынимала душу – как мне объяснил кто-то из матросов, именно такая качка самая скверная. И тут я был с ним совершенно согласен. Хуже всего приходилось, когда волны шли, как говорили матросы, "высокие и короткие": тогда лодку поднимало вверх и бросало вниз очень резко. Ну и нас вместе с ней, конечно – так, что желудки подлетали к самому горлу.
Хоть как-то бороться с погаными проявлениями морской болезни можно было двумя способами: либо постоянно находиться в каюте, стараясь как можно больше спать, либо подниматься на смотровую площадку, и там жадно ловить ртом ледяной просоленный воздух. Володька предпочитал первый способ, мне больше по душе оказался второй. Пусть наверху холодно, пусть то и дело окатывает водой – там мне почему-то становилось легче.
Вот только наверх за сутки мне удалось подняться всего дважды, в первый раз на десять минут, во второй на четверть часа, не больше. Ограничения эти ввел Гусаров, который, похоже, опасался, что меня может просто-напросто смыть. Понять его было можно – меня смоет, а с него голову снимут: потерял спеца, провалил экспедицию. А угроза быть смытым в океан была вполне реальной: на лодку порой обрушивались такие валы, каких я до недавнего времени даже и представить себе не мог. Так что у нахождения в каюте имелись и свои преимущества: не видишь высоких волн, которые бросают восьмидесятиметровую лодку из стороны в сторону, как пустую жестянку.
Лодка постоянно то резко проваливалась кормой, то зарывалась носом в волну – временами, если посмотреть на корму, было видно даже, как оголяются хвостовые рули и бешено вращающийся винт. Посмотришь вперед, а там зрелище не лучше: носовая часть полностью скрывается под бурлящей пенистой водой, и кажется, что лодка режет волну уже не носом, а самой рубкой… Но долго таращиться на буйство стихии мне, как уже было сказано, не позволялось: подышал, разогнал туман в голове – и вниз, в лодку.
…На карте, что лежала на штурманском столике – по ней капитан прокладывал курс – прибрежные воды выглядели жутковато: настоящая россыпь островков разного размера, словно огромную глиняную плиту, высушенную в печи, со всего размаху шваркнули об пол, и теперь дали посмотреть на получившиеся осколки: мол, любуйтесь. Вот самый большой кусок: собственно, Огненная Земля. Вот осколки помельче: острова Осте и Наварино. Берега их словно изгрызены – наверное, даже в Норвегии, знаменитой своими фьордами, береговая линия испещрена мелкими заливами и бухточками не так сильно. Еще мельче острова Хермит и Волластон, где, собственно, мыс Горн и находится. И совсем далеко отлетели почти незаметные пылинки – острова Ильдефонсо и Диего Рамирес. Что ж, им хотя бы повезло получить имена в отличие от бесчисленного количества мелких и мельчайших клочков суши, что лежат у берегов Осте и Наварино. Хотя то, что на карте казалось мелкими щелками, на деле являлось проливами шириной в несколько километров, я все же радовался тому, что мы прошли на довольно приличном расстоянии от этих мест. К слову, Гусаров – наверное, из простого человеческого интереса, а отнюдь не по необходимости – проложил и еще один вариант курса: через тоненькие ниточки каналов Бигл и Мюррей, которые тянулись вдоль островов Осте и Наварино. Конечно, туда лодка бы не пошла: слишком велик риск попасться на глаза тем, кому не следовало. Не говоря уж о других опасностях, которые нас там могли подстерегать: мели, банки, рифы…
Судя по переговорам Гусарова и Глушко, лодка должна была держаться по возможности ближе к мысу. Конечно, проходи мы южнее, было бы чуть проще, потому как к югу море спокойнее. Но это значило затягивать время прохождения опасного участка – соответственно росла угроза каких-то поломок и неисправностей, потому как все машины и системы на лодке работали с большими нагрузками. Что могла значить такая поломка в бурных водах, никому объяснять не было нужно. А самое главное – чем дальше к югу, тем выше была вероятность встретить айсберги, которые, оказывается, частенько откалываются от гигантских ледяных полей Антарктиды. Впрочем, нам бы вполне хватило встречи даже с самым маленьким айсбергом: "Л-16", чай, не "Титаник". Одна серьезная поломка, достаточная для того, чтобы лодка потеряла ход или управляемость – и пиши пропало: нам останется только погибать. Потому как вызывать помощь мы просто не имеем права. Да и возможности такой не будет: радио берет километров на двести, может, чуть больше. В лучшем случае, докричишься до японского военного корабля – на свою голову…
Глушко предложил Гусарову попробовать миновать опасный участок в подводном положении.
– Погрузимся метров на 20, и пойдем на электромоторах – хотя бы качки не будет, – сказал он. – Дмитрий Федорович, на ребят ведь смотреть страшно: все зеленые, как огурцы… Того и гляди с копыт валиться начнут…
Гусаров, который и сам от морской болезни страдал не меньше остальных, только дернул уголком рта.
– Ерунду говоришь, ерунду. Ну погрузимся мы, и что? Потеряем в скорости – раз!
Он загнул один палец.
– Время прохождения увеличится – два!
Капитан загнул еще один палец.
– Придется идти только по карте и компасу, никакого визуального контроля обстановки – три! Маневренность снизится, опять же. Хорошо, здесь пока глубины еще приличные – а дальше мели пойдут, банки, да и течения сам понимаешь, какие – это четыре! А самое главное, посадим аккумуляторы – это пять!