Вариант "Ангола"
– Не откажусь.
В столовой, где мы уже побывали ночью, каждому выдали по солидной порции пшенной каши, по куску ржаного хлеба с ломтем сала, и по стакану еще теплого компота из сухофруктов.
За едой мы с Варшавским практически не говорили.
Когда выходили из столовой, я поскользнулся, до смешного медленно съехал с деревянного "тротуара" и вляпался в рыжую грязь – обоими ногами, выше щиколотки. Хорошо хоть, что обут я был в сапоги, а не в ботинки.
– Кто у нас не бывал, тот грязи не видал, – фыркнул Варшавский, когда я, выбравшись обратно на тротуар, неуклюже счищал грязь с сапог.
– Не стану спорить. Знатная грязь.
– Да, тут почему-то все время так. Никакого спасения нету.
– Почвы слабые, – сказал я. – Деградируют быстро.
Варшавский вопросительно посмотрел на меня.
– Верхний слой легко разрушается, – пояснил я. – На тракторе проедешь – сто лет зарастать будет. В буквальном смысле.
– Не стану спорить, – повторил майор мои же слова.
Он надел фуражку.
–Что ж, мне пора.
– Извините, товарищ майор – а что нам сегодня делать?
– Сегодня отдыхайте. Отсыпайтесь, отъедайтесь… А вот с завтрашнего дня начнется работа.
– Хорошо… Но, я так понимаю, объект режимный?
– Конечно. Ах да, хорошо, что напомнили – вот ваши пропуска, – он протянул мне два квадратика желтого картона с красной диагональной полосой. – Не "вездеход", конечно, однако перемещаться по территории можете свободно. Но я бы попросил не отвлекать людей по пустякам.
– Конечно. А за территорию?
– То есть?
– Ну-у…, – я неопределенно махнул рукой в сторону гор.
– Понятно, – Варшавский усмехнулся. – Профессиональный зуд?
– Вроде того.
– Можно, – подумав, сказал он. – Только у охраны отметьтесь. И далеко не отходите. А то мало ли что… Да, и еще. К бухте пока не ходите, договорились? Всему свое время.
Я кивнул.
Варшавский ушел, а я, выпросив у смешливой поварихи немного хлеба и сала (пришлось пообещать ей, что раздобуду в качестве благодарности какой-нибудь красивый камушек), пошел в барак за геологическим молотком.
Вейхштейн еще спал, так что я оставил его пропуск на прикроватной тумбочке – он-то все про режим знает, авось и без моих подсказок разберется.
Завернул хлеб и сало в тряпицу, сунул в карман, вытянул из мешка молоток, и отправился на прогулку.
* * *На базу я возвращался под вечер.
Небо, как и утром, было все таким же серым, затянутым непроницаемыми тучами, сеющими мелким нудным дождиком. Но настроение у меня было замечательным.
Целый день я бродил среди сопок, рассматривал выходы пород, даже отбил несколько образцов – скорее из интереса, чем по какой бы то ни было научной необходимости. Не забыл найти презент для поварихи – в паре километров от базы обнаружилась рудная кварцевая жила, и там было немало кандидатов в "красивые камушки". Кстати, очень интересный выход, подозрительно смахивает на золотоносную жилу.
Я усмехнулся. Вот здорово было бы, перед тем, как отправляться за алмазами в Анголу, мимоходом открыть месторождение золота!
Впрочем, настроение у меня было хорошим вовсе не из-за удачной прогулки и сделанных находок. Нет – гуляя по ложбинкам, отыскивая в жухлой ржавой траве редкие капли алых перезревших ягод, поднимаясь на округлые, мягких очертаний сопки, дыша воздухом, пахнущим солью и йодом, здесь, в полной первозданной тишине, нарушаемой лишь звуком моих шагов, я вдруг испытал острое, кристально-чистое ощущение полноты жизни. Это не объяснить словами – но в тот момент я понял, что тысячами тончайших нитей связан с этой незнакомой, но прекрасной землей, о которой я до этого момента только в книжках читал. И точно такими же нитями я связан с родной мне Москвой и незнакомой Казанью, со Свердловском и Томском, где остались родители лейтенанта Вейхштейна, и где капитан Лукин с красными от недосыпа глазами встречает и провожает самолеты, а повариха Надежда ссорится с механиком Семеном, с сибирскими городами, где мы делали пересадки… Со всей нашей огромной, бескрайней страной, на самой восточной оконечности которой я сейчас нахожусь.
С моей Родиной.
…Вейхштейн сидел на кровати, завернувшись в одеяло, и клевал носом. Услышав, как хлопнула дверь, он встрепенулся.
– А, это ты…
– Угу. Славно погулял, кстати…
Вид лейтенанта меня насторожил.
– Да что-то я совсем раскиселился…, – сказал лейтенант. – Даже к врачу сходил.
– И что?
– Да ничего… Говорит, что это временное – вроде как не все люди сразу к здешнему климату привыкают.
Я пожал плечами – никаких особых неудобств не чувствовал, климат как климат. Оставалось только порадоваться особенностям моего организма, позволявшим так легко приспособиться к местным условиям. Правда, я сразу же помрачнел – вспомнилось, что жару я переношу очень даже скверно. Даже в Москве летом мне часто бывает не по себе, а уж в Анголе-то, поди, будет пожарче… М-да, так что еще неизвестно, кто больше готов к путешествию…
– В столовую ходил? – спросил я.
Вейхштейн покачал головой.
– Утром только. Компоту выпил, и все. Не хочется…
Я сходил в столовую, преподнес поварихе камушек ("ой, какой красивый!"), взял ужин сухим пайком – пяток вареных картофелин, соль, хлеб, пара вареных яиц, две кружки неизменного компота – и отнес в барак, пообещав кружки непременно вернуть, ибо "они считанные".
Лейтенант сначала отнекивался, но потом поел, причем не без удовольствия. Я, признаться, не отставал – аппетит во время прогулки нагулял отменный.
А потом стало уже совсем темно, и мы завалились спать.
* * *Утром следующего дня события разворачивались стремительно.
Едва мы умылись и позавтракали – лейтенант уже совсем оклемался – как к нам подошла девушка-сержант, и сообщила ("распоряжение майора Варшавского!"), что должна препроводить нас в местный дом культуры, где состоится совещание.
Мы, естественно, возражать не стали, и проследовали за провожатой в дом культуры – то самое экстравагантное светло-розовое здание с белыми колоннами.