Вся правда о Муллинерах (сборник)

– Ну, это все-таки лучше, чем ничего. Я только что кончил править гранки последней штучки, которую представил наш человек. Отличная, между прочим, вещица. Вот послушай:
Ах, радостям земным недолго длиться,
Смерть зачеркнет последнюю строку.
Мужайся, друг! Есть время насладиться,
Вкусив «Пикули Бриггса к завтраку»!
Если ты можешь предложить нам что-нибудь в таком роде…
Ланселот поднял брови. Его губы презрительно искривились.
– Вещица, которую набросал я, не совсем в этом роде.
– А, так, значит, ты уже что-то написал?
– Так, morceau [4]. Не хотите ли послушать?
– Валяй, мой мальчик.
Ланселот достал рукопись и откашлялся. Потом начал читать тихим музыкальным голосом:
«ТЕМЕНЬ»
 
(Плач)
 
Л. Бассингтон Муллинер
 
(копирайт для всех языков, включая скандинавские).
 
(О праве переделки в пьесу, музыкальную комедию или киносценарий обращаться к автору.)
 
– «Плач»? А что это такое? – осведомился мистер Бриггс.
– Вот это, – ответил Ланселот. Он прочистил горло и начал:
Черные ветви,
Точно иссохшие руки трупа,
Дрожат в еще более черном небе.
Холодные ветры,
Жгучие, будто привкус полузабытых грехов.
В воздухе скорбно реют летучие мыши,
А на земле
Черви,
Жабы,
Лягушки
И ползучие твари, которым названия нет.
И всюду кругом
Опустошение,
Обреченность,
Диспепсия
И безнадежность.
Я – летучая мышь, что реет в тенетах Судьбы,
Я – червь, извиваюсь в трясине Разочарований.
Я – жаба в оковах отчаяния.
Я страдаю диспепсией.
Он сделал паузу. Глаза его дяди выпучились, почти как глаза ползучей лягушки, которой названия нет.
– Что это? – осведомился мистер Бриггс.
Ланселот не мог поверить, что его творение способно озадачить даже самый скудный интеллект, тем не менее он не отказался объяснить.
– Это символическое произведение, – сказал он. – Оно рисует состояние духа человека, который еще не попробовал «Пикулей Бриггса к завтраку». Я настаиваю, чтобы набиралось оно вручную на веленевой бумаге кремового оттенка.
– Да? – сказал мистер Бриггс, нажимая кнопку звонка.
– С золотым обрезом. Переплет, разумеется, должен быть из мягкой шагрени, желательно лилового тона. Тираж не более ста пятидесяти экземпляров. Каждый я подпишу…
– Звонили, сэр? – сказал дворецкий, появляясь в дверях.
Мистер Бриггс коротко кивнул.
– Бьюстридж, – сказал он, – вышвырните мистера Ланселота вон.
– Слушаю, сэр.
– И последите, – добавил мистер Бриггс, надзирая за последовавшей процедурой из окна библиотеки, – чтобы его тень более никогда не омрачала моего порога. А когда закончите, Бьюстридж, позвоните по телефону моим адвокатам. Я хочу изменить завещание.
Юность легко оправляется от самых тяжких ударов. Все его надежды на будущее рухнули, внушительный синяк мешал ему принять сидячее положение – и вы, возможно, вообразили, будто возвращение Ланселота Муллинера из Патни напоминало возвращение покойного Наполеона Бонапарта из Москвы. Однако дело обстояло отнюдь не так. Что, спросил себя Ланселот, возвращаясь в лоно цивилизации на империале омнибуса, что такое деньги? Любовь, истинная любовь – нет ничего важнее и сильнее ее. Он отправится к лорду Биддлкомбу и объяснит ему этот факт в нескольких тщательно выбранных словах. И его сиятельство, растроганный таким красноречием, без сомнения, уронит аристократическую слезу и тотчас распорядится, чтобы приготовления к его свадьбе с Анджелой (ибо так, успел он узнать, звали его возлюбленную) завершились с елико возможной быстротой. Этот финал настолько поднял его дух, что он запел и продолжал бы петь до конца поездки, если бы кондуктор довольно резким тоном не попросил его уняться. И Ланселот был вынужден удовлетворяться безмолвным пением, пока омнибус не остановился у Гайд-Парк-Корнера.
Городская резиденция графа Биддлкомба находилась на Беркли-сквер. Ланселот позвонил, и дверь открыл внушительный дворецкий.
– Никаких лотошников, газетчиков или разносчиков брошюр, – сказал дворецкий.
– Я желаю видеть графа Биддлкомба.
– Его сиятельство вас ждет?
– Да, – ответил Ланселот, не сомневаясь, что Анджела за утренним поджаренным хлебом с мармеладом предупредила отца о его возможном визите.
Из открытой двери в левой стороне длинного вестибюля донесся голос:
– Фотерингей!
– Ваше сиятельство?
– Это он?
– Да, ваше сиятельство.
– Так тащите его сюда, Фотерингей.
– Слушаюсь, ваше сиятельство.
Ланселот очутился в небольшой уютно обставленной комнате перед величавым старцем с патрицианским носом и маленькими бачками. Выглядел старец, как нечто вылупившееся из яйца давным-давно.
– Добрднь, – изрек старец.
– Добрый день, лорд Биддлкомб, – сказал Ланселот.
– Так вот, о брюках.
– Прошу прощения?
– Эти брюки, – ответил его собеседник, вытягивая стройную ногу. – Они хорошо сидят? Не мешковаты у лодыжек? Не подорвут ли они мой светский престиж, если меня увидят в них в Гайд-Парке?
Ланселот был очарован такой приветливостью. Он сразу ощутил себя членом семьи.
– Вы правда хотите знать мое мнение?
– Да. Я хочу знать ваше откровенное мнение как богобоязненного человека и партнера в портновской фирме в Уэст-Энде.
– Но я не…
– Не богобоязненный человек?
– Не партнер портновской фирмы в Уэст-Энде.
– Бросьте, – раздраженно сказал его сиятельство. – Вы же представитель «Гассета и Мейнпрайса», Корк-стрит!
– Нет.
– Так кто вы, черт побери?
– Моя фамилия Муллинер.
Лорд Биддлкомб яростно позвонил.
– Фотерингей!
– Ваше сиятельство?
– Вы сказали мне, что это – тот, кого я ждал от «Гассета и Мейнпрайса».
– Он дал мне это ясно понять, ваше сиятельство.
– Так он не тот. Его фамилия Муллинер. И в этом соль, Фотерингей. В этом суть и подоплека всего дела: какого дьявола ему нужно?
– Не могу сказать, ваше сиятельство.
– Я явился сюда, лорд Биддлкомб, – сказал Ланселот, – чтобы попросить вашего согласия на мой незамедлительный брак с вашей дочерью.
– Моей дочерью?
– Вашей дочерью.
– Которой дочерью?
– Анджелой.
– С моей дочерью Анджелой?
– Да.
– Вы хотите жениться на моей дочери Анджеле?
– Да, хочу.
– Э? Ну, в таком случае, – сказал лорд Биддлкомб, – не могу ли я заинтересовать вас хитроумным сочетанием мышеловки и точилки для карандашей?
На мгновение этот вопрос сбил Ланселота с толку. Затем, вспомнив слова Анджелы о состоянии семейных финансов, он сообразил, что к чему, и ничуть не осудил старца с греческой сопелкой за то, что тот пополняет скудный доход, распространяя загадочную штучку, которую в этот миг ему протягивал. Ланселоту было известно, что принятые недавно суровые социалистического толка законы понудили многих членов аристократических семейств обратиться к подобным коммерческим занятиям.
– Буду безмерно счастлив, – сказал он любезно. – Не далее как нынче утром я подумал, что это как раз то, в чем я особенно нуждаюсь.
– Весьма расширяет кругозор. Не игрушка. Фотерингей, запишите заказ на одну Мышеточку.
– Слушаюсь, ваше сиятельство.
– Вас не мучают головные боли, мистер Муллинер?