Беспокойное бессмертие: 450 лет со дня рождения Уильяма Шекспира

Главный герой «Ричарда III» — безобразный горбун Глостер, чье уродство на ренессансный манер отражает его внутреннюю сущность беспринципного, коварного и честолюбивого злодея, с помощью кровавых преступлений расчищающего себе путь к трону. Такой герой близок Пороку из моралите, которые еще ставились в те времена, и макиавеллистам из трагедий Кида и Марло, старших современников Шекспира. Но при всех своих злодейских наклонностях, лицемерии, жестокости, расчетливости и кровожадности, герой Шекспира не лишен и своеобразного обаяния. Он красноречив, храбр, у него есть сила воли и чувство юмора, и он с явным удовольствием художника-изобретателя творит свои преступления. Иными словами, он сложный, чисто шекспировский характер, дающий актерам блестящую возможность показать свое искусство. Именно таким мы и видим его в начале трагедии, в том отрывке, который публикуется ниже.
А. Величанский считал, что «прежде всего поэтический перевод должен быть поэтическим, а не версификационным явлением. Только в этом случае можно рассчитывать на передачу того сокровенного вне лексического содержания поэзии, которое, в сущности, и является ее глубинным содержанием. Здесь мы сталкиваемся с самым сложным вопросом, стоящим перед переводчиком. Природа вдохновения, без которого невозможен подлинно поэтический перевод, абсолютно индивидуальна, и проникнуть в область сокровенного можно лишь единственным, абсолютно индивидуальным путем. Поэтому в переводе неизбежно должна проявляться личность переводчика. Это неминуемо личное искажение подлинника, может быть, есть единственная гарантия определенного соответствия ему».
Язык Шекспира сильно отличается от современного английского языка, и потому он достаточно труден для англоязычных читателей и зрителей сегодняшнего дня, хотя англичане и читают шекспировские пьесы в школе. Величанский, в отличие от большинства наших знаменитых переводчиков XX века, например, Пастернака, старался сохранить этот ускользающий «исторический» аромат подлинника, вводя в свой текст архаизмы и литературные конструкции, не характерные для разговорного языка. В этом, быть может, одна из важнейших, сразу бросающихся в глаза сторон его «личного искажения подлинника». Но такова была его поэтическая воля.
Будем надеяться, что знакомство с этим новым, пусть и незаконченным, переводом «Ричарда III» поможет нашим читателям открыть новые сокровенные тайны неисчерпаемого таланта Шекспира.
  
Act I
 
Scene 1
Enter Richard Duke of Glouster, solus.
Richard
 
 
Now is the winter of our discontent
 
Made glorious summer by this son of York,
 
And all the clouds that loured upon our house
 
In the deep bosom of the ocean buried.
 
Now are our brows bound with victorious wreaths,
 
Our bruisèd arms hung up for monuments,
 
Our stern alarums changed to merry meetings,
 
Our dreadful marches to delightful measures.
 
Grim-visaged war hath smooth’d his wrinkled front,
 
And now, instead of mounting barbèd steeds
 
To fright the souls of fearful adversaries,
 
He capers nimbly in a lady’s chamber
 
To the lascivious pleasing of a lute.
 
But I that am not shaped for sportive tricks
 
Nor made to court an amorous looking-glass,
 
I that am rudely stamped and want love’s majesty
 
To strut before a wanton ambling nymph,
 
I that am curtailed of this fair proportion,
 
Cheated of feature by dissembling nature,
 
Deformed, unfinished, sent before my time
 
Into this breathing world scarce half made up,
 
And that so lamely and unfashionable
 
That dogs bark at me as I halt by them,
 
Why, I, in this weak piping time of peace,
 
Have no delight to pass away the time,
 
Unless to spy my shadow in the sun
 
And descant on mine own deformity.
 
And therefore, since I cannot prove a lover
 
To entertain these fair well-spoken days,
 
I am determinèd to prove a villain
 
And hate the idle pleasures of these days.
 
Plots have I laid, inductions dangerous,
 
By drunken prophecies, libels, and dreams
 
To set my brother Clarence and the king
 
In deadly hate the one against the other.
 
And if King Edward be as true and just
 
As I am subtle, false, and treacherous,
 
This day should Clarence closely be mewed up
 
About a prophecy which says that ʼG’
 
Of Edward’s heirs the murderer shall be.
 
Dive, thoughts, down to my soul, here Clarence comes.
 
 
Enter Clarence and Brakenbury, guarded.
 
 
Brother, good day. What means this armèd guard
 
That waits upon your grace?
 
 
Clarence
 
 
                                                     His majesty,
 
Tend’ring my person’s safety, hath appointed
 
This conduct to convey me to the Tower.
 
 
Richard
Upon what cause?
Clarence
 
 
                     Because my name is George.
 
 
Richard
 
 
Alack, my lord, that fault is none of yours.
 
He should for that commit your godfathers.
 
Oh, belike his majesty hath some intent
 
That you shall be new christened in the Tower.
 
But what’s the matter, Clarence? May I know?
 
 
Clarence
 
 
Yea, Richard, when I know, but I protest
 
As yet I do not. But as I can learn,
 
He hearkens after prophecies and dreams,
 
And from the cross-row plucks the letter ʼG’.
 
And says a wizard told him that by ʼG’
 
His issue disinherited should be.
 
And for my name of George begins with ʼG’,
 
It follows in his thought that I am he.
 
These, as I learn, and such like toys as these
 
Hath moved his highness to commit me now.
 
 
Richard
 
 
Why, this it is when men are ruled by women.
 
ʼTis not the king that sends you to the Tower.
 
My lady Grey, his wife, Clarence, ʼtis she
 
That tempts him to this harsh extremity.
 
Was it not she and that good man of worship,
 
Anthony Woodville, her brother there,
 
That made him send Lord Hastings to the Tower,
 
From whence this present day he is delivered?
 
We are not safe, Clarence, we are not safe.