Самой тьмы мрачнее

Когда корабль оторвался наконец от твердого грунта и со свистящими вспышками труб рванулся вперед, Менестрель лег на спину, позволяя настойчивой руке ускорения вдавить его в еще более глубокую задумчивость. В голове крутились мысли: о прошлом, о более отдаленном прошлом... обо всех прошлых, какие он когда-либо знал. 
Потом ячейки конвертера отключились, корабль чуть вздрогнул - и Менестрель понял, что они вошли в гиперпространство. Он приподнялся на койке - а глаза его по-прежнему были далеко-далеко. Мысленно скиталец с головой погрузился в облачную пелену того мира за миллиарды световых лет, мира, что уже столетия был для него недоступен. Того мира, который он уже никогда не увидит. 
Есть время бежать и есть время отдыхать - но отдыхать можно и на бегу. Менестрель улыбнулся своим мыслям так слабо, что это и улыбкой было не назвать. 
А потом внизу, в машинном отделении, услышали его песню. Услышали ее мотив - такой нужный и укрепляющий, столь созвучный с полетом в гиперпространстве. И механики улыбнулись друг другу с такой нежностью, которую на их суровых лицах было себе даже не представить. 
- Славный будет полет, - с улыбкой сказал один другому. 
В служебном отсеке Квонтри поднял взгляд на плотно опущенные щиты, за которыми теперь мелькала безумная мешанина не-пространства, и тоже улыбнулся. Предстоял и вправду славный полет. 
Пассажиры в каютах прислушивались к странным мотивам доносившейся откуда-то снизу одинокой музыки - и, сами толком не зная почему, тоже вынуждены были признать, что полет и в самом деле предстоит очень славный. 
А в рулевом отсеке пальцы музыканта бродили по клавиатуре потрепанного теремина - и никто не увидел, как тот, кого все звали Менестрелем, раскурил сигарету без спички.