О вы, маловерные

Все  глубже  и  глубже погружался Нивен в черную пучину — в никуда. Все мысли  сплавлялись  в  одно  целое,  а  воспоминания  рвались  в клочья. Все сталкивалось,  переплеталось  и  сливалось  в  плотный  гобелен  с силуэтами морских водорослей.
Дыхание  застревало  в  глотке,  живот  распирало  от  вонючей жижи, по вискам  будто  кто-то  в  такт молотил кирпичами, а на глаза откуда-то сзади уже   начинала  неотвратимо  наползать  чернота.  Чувства  покидали  Нивена, сознание  на какой-то миг возвращалось — и снова уходило. Утопая, он в то же время  всплывал  из  минувшего — всплывал,  чтобы позволить сознанию опять ускользнуть. И на сей раз, кажется, окончательно.
Воздетыми  руками  Нивен  машинально  делал  слабые  гребки — ощущения возникали в сознании помимо воли.
Он  бессильно  тонул  в густой, как кисель, жидкости, но вот в какой-то миг его движение к недостижимому дну закончилось.
Теперь  сквозь  толщу  вонючей  жижи  Нивен  двигался к поверхности — и где-то далеко наверху даже разглядел неясный свет.
Вечность.  Там,  там.  Туда  он  теперь из последних сил стремился — и, когда  казалось,  что  все  уже  кончено,  достиг-таки  края. Полумертвый от слабости,   Нивен   толкнулся   сквозь  черную  жижу.  Голова  вырвалась  на поверхность — и  он оказался в подземной пещере. Долго же Нивен выблевывал теплую зловонную жидкость!
Долго,  мучительно  долго  лежал  он  наполовину на каменном выступе, а наполовину  в воде, пока кто-то его не вытащил. Нивен лежал на брюхе, заново учась  жить,  а  его  спаситель  молча  стоял рядом в ожидании. Потом Нивену помогли  встать.  Он  никак  не  мог  разглядеть,  кто  ему помогает, хотя и разобрал  в  полумраке  длинную  мантию и какой-то светящийся кружок — вроде короны — над головой этого человека. Поддерживаемый своим спасителем, Нивен кое-как  перебирал  ногами,  и  они  долго  поднимались  меж каменных стен к внешнему миру.
И   вот   Нивен  стоял  на  свету — грустный,  смертельно  усталый  и ослепленный  всем тем, во что он не верил. Затем тот человек покинул его — и Нивен  узнал  наконец  и  бороду, и одеяния, и бесконечно печальные глаза, и даже нимб над головой.
Иисус  покинул  его с печальной улыбкой — а Нивен так и остался стоять. Стоял там долгое, тягостно долгое долгое и пустое время.
Поздним  вечером  Нивену  показалось,  что  он  слышит,  как  по  этому призрачному  краю  разносится  гулкий  рог  Одина. Но уверенности не было. А потом  он  услышал  неподалеку чью-то мягкую, кошачью поступь. Открыв глаза, он  увидел  женщину  с  кошачьей головой. Нивен решил, что это Баст [1]. Женщина легко  скользнула  прочь — во тьму, — так и не сказав ему ни слова. Ближе к утру  в  небе показалось что-то очень похожее на колесницу Гелиоса. Возницей был  Фаэтон.  Все  это,  впрочем,  могло объясняться последствиями купания в болоте, голодом и тоской. Нивен ни в чем не мог быть уверен.
Так  он блуждал — и время не двигалось в стране без названия. Звали его Джерри  Нивен, но имя это значило не больше, чем Аполлон, Вишну или Ваал. Не то  это  было  имя,  в которое люди могли бы поверить. Оно лишь принадлежало человеку,  который  не  верил  и  сам.  А  если нельзя вернуть назад богов с известными  именами,  то как мог вернуться человек, чье имя и не известно-то никому?
Божеством  для  Нивена  была Берта. Но он не дал ей поверить в него. Не внушил  он  ей  веру.  Оттого  и  не было теперь верящих в человека по имени Джерри  Нивен — как  не осталось и истинно верующих в Персея, Сераписа или Мумму.
Поздним  вечером  следующего  дня  Нивен  понял,  что  останется  здесь навсегда — Навечно.  И  безо всякой надежды на возвращение. Вечно будет-жить на  этой  жуткой  Планете Изгнания, куда приходят умирать старые боги. Боги, которые так никогда с ним и не заговорят.
Ибо  если  Нивен не верил ни в одного бога… то и ни один бог не верил в него.