Новые безделки: Сборник к 60-летию В. Э. Вацуро

Экспозиционная часть послания «К Нине» вводит ключевую тему: заканчивается ли любовь после окончания земной жизни? 11 вопросов с десятью анафорическими «Ужели?» искусно варьируют нюансы этой темы, чтобы наконец подвести к эффектному ответу:
 
 
О Нина, я внемлю таинственный голос:
 
Нет смерти, вещает, для нежной любви;
 
Возлюбленный образ, с душой неразлучный,
 
И в вечность за нею из мира летит —
 
Ей спутник до сладкой минуты свиданья.
 
 
(Ж, I, 55).
 
Этот тезис «иллюстрируется» затем картинами посмертного общения умершего с оставшейся на земле возлюбленной. Но чтобы развернуть соответствующие картины, Жуковский предварительно вводит в стихотворение тему скорой (и ранней) смерти — тему, уже апробированную им в ряде стихотворений, от «Сельского кладбища» до «Вечера»:
 
 
О Нина, быть может, торжественный час,
 
Посланник разлуки, уже надо мною;
 
Ах! скоро, быть может, погаснет мой взор.
 
К тебе устремляясь с последним блистаньем,
 
С последнею лаской утихнет мой глас.
 
И сердце забудет свой сладостный трепет…
 
 
(Ж, I, 55).
 
Стихотворение Батюшкова как бы включается в диалог с текстом Жуковского именно с этого момента. Мотив скорой ранней смерти — его «завязка»:
 
 
Посмотрите! в двадцать лет
 
Бледность щеки покрывает;
 
С утром вянет жизни цвет:
 
Парка дни мои считает
 
И отсрочки не дает.
 
 
(Б, I, 176).
 
Дальнейшее развертывание темы и у Жуковского, и у Батюшкова идет во многом параллельно — при том, что трудно отделаться от впечатления травестийной трансформации мотивов одного текста в другом:
 
 
Спокойся, друг милый, и в самой разлуке                                Я не стану, друг мой милый,
 
Я буду хранитель невидимый твой.                                          Как мертвец тебя пугать
 
Невидимый взору, но видимый сердцу:                                   В час полуночных явлений
 
В часы испытанья и мрачной тоски                                           Я не стану в виде тени
 
Я в образе тихой, небесной надежды,                                     То внезапу, то тишком,
 
Беседуя скрытно с твоею душой,                                              С воплем в твой являться дом.
 
В прискорбную буду вливать вливать утешенье…                       Нет, по смерти невидимкой
 
                                                     (Ж, I, 55–56).                       Буду вкруг тебя летать;
 
                                                                                               На груди твоей под дымкой
 
                                                                                               Тайны прелести лобзать…
 
                                                                                                                         (Б. I, 176–177)
 
 
Ситуативная, лексическая и интонационная близость описаний подчеркивает разницу трактовок. У Жуковского «невидимый спутник» является вестником небесной надежды; у Батюшкова — вовсе не связанным с тайнами инобытия шаловливым «призраком» былого возлюбленного. Соответственно и сами «знамения» их незримого присутствия оказываются подчеркнуто разными:
 
 
Когда ты — пленившись потока журчаньем,                                  Если лилия листами
 
Иль блеском последним угасшего дня…                                       Ко груди твоей прильнет.
 
Иль сладостным пеньем вдали соловья,                                       Если яркими лучами
 
Иль веющим с луга душистым зефиром,                                      В камельке огонь блеснет,
 
Несущим свирели далекия звук,                                                  Если пламень потаенный
 
Иль стройным бряцаньем полуночной арфы,                                По ланитам пробежал,
 
Нежнейшую томность в душе ощутишь,                                        Если пояс потаенный
 
Исполнишься тихим, унылым мечтаньем                                      Развязался и упал, —
 
И, в мир сокровенный душою стремясь,                                      Улыбнися, друг беспечный,
 
Присутствие Бога, бессмертья награду,                                       Это я!..
 
И с милым свиданье в безвестной стране                                                               (Б, I, 177).
 
Яснее постигнешь, с живейшею верой,
 
С живейшей надеждой от сердца вздохнешь…
 
Знай, Нина, что друга ты голос внимаешь…
 
(Ж, I, 56).
 
 
Вместе с тем соотнесенность текста Батюшкова со стихотворением Жуковского подчеркнута не только близостью риторического развертывания темы (выражающейся, в частности, в игре на синтаксических повторах), но и прямыми мотивно-фразеологическими перекличками. У Жуковского посмертный «голос друга» воплощается в «веющем с луга душистом эфире» — у Батюшкова герой-невидимка будет «развевать» «легким уст прикосновеньем, как зефира дуновеньем, от каштановых волос тонкий запах свежих роз». У Жуковского «голос друга» звучит «стройным бряцаньем полуночной арфы» — у Батюшкова слышится «глас мой томный, арфы голосу подобный» [225].
Но даже в самих этих параллелизмах ощутима принципиальная разнонаправленность: Батюшков последовательно переключает тему из экзистенциально-серьезного плана в план «несерьезно»-эротический. Особенно заметно это при сопоставлении ситуативно сходных концовок стихотворения: и там и туг «дух» оказывается у постели возлюбленной. Но внешнее ситуативное сходство оборачивается кардинальным расхождением: у Жуковского это «смертная постель», у Батюшкова — так сказать, ложе неги. «К Нине» завершается смертью героини — и эта смерть знаменует начало новой истинной жизни и «восторг свиданья» с прежним другом. «О Нина, о Нина, бессмертье наш жребий», — провозглашает заключительный стих Жуковского. «Привидение», наоборот, завершается пробуждением героини — и это пробуждение окончательно обнаруживает непроходимую грань между остающейся на земле красавицей и ее умершим возлюбленным. Более того: оказывается, вся картина посмертного свидания была всего лишь «мечтой», прихотливой игрой воображения. Заключительные стихи: «Час блаженнейший!.. но ах! Мертвые не воскресают», — звучат как своего рода грустно-ироническая реплика на концовку стихотворения Жуковского.
Здесь следует сделать одно существенное уточнение. Означают ли эти строки, что Батюшков подвергал сомнению христианскую догматику и не верил в воскресение мертвых (а именно так склонны толковать эти стихи некоторые литературоведы)? Конечно, нет. Во-первых, в историческом времени мертвые действительно не воскресают. Во-вторых, тема «воскресения» в языке эротической поэзии Батюшкова приобретала особые смыслы: «умирание — воскресение» предстает в ней как метафора любовного акта. Поэтому мертвые «не воскресают» и в том еще смысле, что область земных блаженств для них навсегда закрыта, — о том же, какими будут «небесные блага», человеку знать не дано. Здесь вовсе не декларация «стихийного материализма» — здесь грусть по скоротечности и иллюзорности земной любви, как и земной жизни вообще. Эта грусть, преображающая самый эротизм, придает батюшковскому стихотворению совершенно особый колорит, резко выделяющий его на фоне «легкой поэзии» предшественников и современников. Отсюда и самая возможность соотносить этот текст не столько с анакреонтически-горацианскими опытами Капниста или Державина, сколько со «спиритуальной» лирикой Жуковского. Не случайно, конечно, «Привидение» в «Опыте в стихах и в прозе» оказалось помещено не в «Смеси», а в «Элегиях».