Новые безделки: Сборник к 60-летию В. Э. Вацуро

Структура бобровской метафоры, образующейся в результате разрушения эмблематического текста, принципиально иная. Хотя и она так же, как и любая другая метафора, может быть «раскручена» по степеням аналогии до исходного означаемого; в обратном же порядке умножение некоего исходного топоса по принципу подбора аналогий приводит к образованию метафоры. В метафоре С. Боброва меняется ее состав: набор слагаемых ассоциаций и принцип их подбора. Так, например, метафора «реющая полнощь» (II, 109) может быть рассмотрена как «последняя степень» следующей цепочки преобразований:
1. Аллегория ночи —
«…придавали ей крылья или изображали ее едущей в колеснице, держа над головой своею распростертое покрывало, усыпанное звездами» [179].
Ср.:
 
 
Волнисты облака, истканы из паров
 
Художеством драгим всесильная десницы,
 
Порфира у нее, достойная царицы,
 
Воскрилием своим касается земле.
 
 
(Ширинский-Шихматов) [180]
 
 
 
О нощь! — когда ты над холмами
 
Низпустишь черный свой покров,
 
И в славе выведешь над нами
 
Собор катящихся миров…
 
 
(III, 29)
 
2.
3.
4. Реющая полночь — синекдоха ночь → полночь приводит к разрушению аллегорической природы образа: из эмблематического контекста (крылья, колесница, покрывало) извлекается смысловой центр — фигура богини — и заменяется отвлеченным понятием, обозначающим время суток, которому приписывается однако, конкретное и наблюдаемое действие.
Тот же принцип лежит в основе более сложной метафорической конструкции:
 
 
С востока ночь бежит к нам с красными очами…
 
 
(III, 10)
 
Композиция ее восходит к сложившемуся в эмблематической поэзии XVIII в. клише: аллегорический персонаж — описание действия — символические атрибуты. Ср. с подобного рода «клише» в одах Боброва:
 
 
Ночь — простирает — свинцовый жезл
 
           вступает — на мрачный трон
 
 
 
          Она на мрачный трон вступает,
 
          Где прежде был ея супруг,
 
          И жезл свинцовый простирает
 
          На спящий оный полукруг. (III, 25)
 
 
 
Год — низлетает — с фиалом
 
 
 
          Вдруг в мир год новый низлетает,
 
          Восстав из бездны вечных дней;
 
          И твой — оттоле возникает
 
          С фиалом желчи иль страстей. (III, 42)
 
 
 
Божество — нисходит — с пламенником
 
 
 
          Какое божество в сей дальний мир нисходит,
 
          И окрест стран его повсюдный взор обводит —
 
          Горящий пламенник держа в своих руках,
 
          Он сыплет новый свет в темнеющих местах. (II, 4)
 
 
Сохраняя эту схему, Бобров по-иному заполняет ее. На место символического атрибута он ставит свойство объекта — глаза ночи. Занимая место атрибута, т. е. композиционно самостоятельного элемента (ср. «янтарные волосы» Цинфия, атрибут — «златый лук» или «алчный зев» Смерти, атрибут — «железо искревленно»), признак красные очи приобретает силу функционально маркированной семы, тем самым еще более «остраняя» образ. Выделяется главный семантический шов фразы: ночь приближается не с «горящим пламенником» в руках и не с «маковым жезлом», но с (собственными!) «красными очами». Энергетическое ядро строки (и его синтаксический центр) — глагол «бежит» — ломает и резко снижает не только общую стилистику, но и уровень привычной пространственной локализации образа, это уровень земли, ночь бежит по земле [*]. От художественной логики традиционной аллегорической схемы не остается и следа.
Метафора Боброва мозаична, и как мозаика она являет собой единство раздробленности. В ней может осуществляться синтез нескольких культурных языков (эмблематического, идиллического, предромантического [*] и т. д.). Использование одновременно нескольких «языков» не дает возможности осмыслить текст традиционным образом, т. е. в едином стилистическом ключе. Метафорика Боброва заставляет ежеминутно переключаться с одного «языка» на другой, разрушая гладкость восприятия образа. Приведенный выше стих о бегущей ночи в этом смысле особенно характерен: перед нами аллегорический гибрид в оссианическом духе. Горящие во тьме очи — один из неотъемлемых атрибутов ночной лирики Боброва — честная дань лире кельтского Барда:
 
 
Где волчий взор в дубраве рдел,
 
Как огнь в зелену ночь горел. (I, 113)
 
 
 
…Все почиет под тенями;
 
Лишь кличут совы там с огнистыми очами. (III, 12)
 
 
 
Чудесна тень сия ночная <…>
 
Сквозь кою мещут томный свет
 
Как очи, две звезды багряны… (I, 28)
 
 
Однако и это не предел. В отрывке Боброва красные очи, почти неуловимо для читателя и как бы минуя образ «стоокого Аргуса», множатся и выстраиваются в планетарий Фонтенеля:
 
 
С востока ночь бежит к нам с красными очами;
 
Воззри сквозь тень на блеск красот ея, Зорам!
 
Хоть кроет нас она тенистыми крылами;
 
Но яркие огни, как искры, блещут там.
 
Не искры то, — миры вращаются спокойно…
 
 
Смонтированный из «обломков» образ тем не менее не распадается, метафора углубляет его, зеркально соотнося с галереей новых смыслов.
Есть у Боброва любопытный текст, в котором предмет описания сознательно множится по принципу зеркального отражения. Этот принцип объявлен в самом названии стихотворения — «Зерцало деяний подвигоположника» (II, 83–84). Замысел стихотворения откровенно барочен: перед нами амфилада смысловых «зеркал» — жизнь есть зерцало деяний, они суть зерцало правды и мудрости, а все вместе являет собой образ вечности. Эти «зеркала» включены, в свою очередь, в еще одну систему отражений — зеркало вод. Текст демонстрирует, как бесконечно могут множиться отражающие друг друга смыслы:
 
как река Буг впадает в бездну вод, так река жизни впадает в вечность;
 
капля воды отражает небесный свод, как гладь реки отражает небеса, так жизнь отражает вечность:
 
 
 
Коль жизнь являет вид прелестный,
 
Где вечности таится тень,
 
Как в мелкой капле свод небесный:
 
То рано-ль, поздно ли наш день
 
Живой струей помчится в вечность. [*]
 
 
 
как жизнь отражает вечность, так благородные деяния отражают небесную мудрость:
 
 
 
Дай видеть в днях твоих блаженных
 
Небес намеренье, предмет,
 
И ощущать в делах бесценных
 
Цель мудрости и правды свет.