Часть речи

V
 
 
Возможно, ты — пейзаж,
 
и, взявши лупу,
 
я обнаружу группу
 
нимф, пляску, пляж.
 
Светло ли там, как днем?
 
иль там уныло,
 
как ночью? и светило
 
какое в нем
 
взошло на небосклон?
 
чьи в нем фигуры?
 
Скажи, с какой натуры
 
был сделан он?
 
 
VI
 
 
Я думаю, что ты —
 
и то, и это:
 
звезды, лица, предмета
 
в тебе черты.
 
Кто был тот ювелир,
 
что бровь не хмуря,
 
нанес в миниатюре
 
на них тот мир,
 
что сводит нас с ума,
 
берет нас в клещи,
 
где ты, как мысль о вещи,
 
мы — вещь сама?
 
 
VII
 
 
Скажи, зачем узор
 
такой был даден
 
тебе всего лишь на день
 
в краю озер,
 
чья амальгама впрок
 
хранит пространство?
 
А ты — лишает шанса
 
столь краткий срок
 
попасть в сачок,
 
затрепетать в ладони,
 
в момент погони
 
пленить зрачок.
 
 
VIII
 
 
Ты не ответишь мне
 
не по причине
 
застенчивости и не
 
со зла, и не
 
затем, что ты мертва.
 
Жива, мертва ли —
 
но каждой Божьей твари
 
как знак родства
 
дарован голос для
 
общенья, пенья:
 
продления мгновенья,
 
минуты, дня.
 
 
IX
 
 
А ты — ты лишена
 
сего залога.
 
Но, рассуждая строго,
 
так лучше: на
 
кой ляд быть у небес
 
в долгу, в реестре.
 
Не сокрушайся ж, если
 
твой век, твой вес
 
достойны немоты:
 
звук — тоже бремя.
 
Бесплотнее, чем время,
 
беззвучней ты.
 
 
X
 
 
Не ощущая, не
 
дожив до страха,
 
ты вьешься легче праха
 
над клумбой, вне
 
похожих на тюрьму
 
с ее удушьем
 
минувшего с грядущим,
 
и потому,
 
когда летишь на луг,
 
желая корму,
 
преобретает форму
 
сам воздух вдруг.
 
 
XI
 
 
Так делает перо,
 
скользя по глади
 
расчерченной тетради,
 
не зная про
 
судьбу своей строки,
 
где мудрость, ересь
 
смешались, но доверясь
 
толчкам руки,
 
в чьих пальцах бьется речь
 
вполне немая,
 
не пыль с цветка снимая,
 
но тяжесть с плеч.
 
 
XII
 
 
Такая красота
 
и срок столь краткий,
 
соединясь, догадкой
 
кривят уста:
 
не высказать ясней,
 
что в самом деле
 
мир создан был без цели,
 
а если с ней,
 
то цель — не мы.
 
Друг-энтомолог,
 
для света нет иголок
 
и нет для тьмы.
 
 
XIII
 
 
Сказать тебе «Прощай»,
 
как форме суток?
 
Есть люди, чей рассудок
 
стрижет лишай
 
забвенья; но взгляни:
 
тому виною
 
лишь то, что за спиною
 
у них не дни
 
с постелью на двоих,
 
не сны дремучи,
 
не прошлое — но тучи
 
сестер твоих!
 
 
XIV
 
 
Ты лучше, чем Ничто.
 
Верней: ты ближе
 
и зримее. Внутри же
 
на все сто
 
ты родственна ему.
 
В твоем полете
 
оно достигло плоти;
 
и потому
 
ты в сутолке дневной
 
достойна взгляда
 
как легкая преграда
 
меж ним и мной.
 
 
1972
 
  
Торс
 
 
 
Если вдруг забредаешь в каменную траву,
 
выглядящую в мраморе лучше, чем наяву,
 
иль замечаешь фавна, предавшегося возне
 
с нимфой, и оба в бронзе счастливее, чем во сне,
 
можешь выпустить посох из натруженных рук:
 
ты в Империи, друг.
 
 
 
Воздух, пламень, вода, фавны, наяды, львы,
 
взятые из природы или из головы, —
 
все, что придумал Бог и продолжать устал
 
мозг, превращено в камень или металл.
 
Это — конец вещей, это — в конце пути
 
зеркало, чтоб войти.
 
 
 
Встань в свободную нишу и, закатив глаза,
 
смотри, как проходят века, исчезая за
 
углом, и как в паху прорастает мох
 
и на плечи ложится пыль — этот загар эпох.
 
Кто-то отколет руку, и голова с плеча
 
скатится вниз, стуча.
 
 
 
И останется торс, безымянная сумма мышц.
 
Через тысячу лет живущая в нише мышь с
 
ломаным когтем, не одолев гранит,
 
выйдя однажды вечером, пискнув, просеменит
 
через дорогу, чтоб не прийти в нору
 
в полночь. Ни поутру.
 
 
1972
 
  
Лагуна
 
I