Часть речи

II
 
 
Как бессчетным женам гарема всесильный Шах
 
изменить может только с другим гаремом,
 
я сменил империю. Этот шаг
 
продиктован был тем, что несло горелым
 
с четырех сторон — хоть живот крести;
 
с точки зренья ворон, с пяти.
 
 
 
Дуя в полую дудку, что твой факир,
 
я прошел сквозь строй янычар в зеленом,
 
чуя яйцами холод их злых секир,
 
как при входе в воду. И вот, с соленым
 
вкусом этой воды во рту,
 
я пересек черту
 
 
 
и поплыл сквозь баранину туч. Внизу
 
извивались реки, пылили дороги, желтели риги.
 
Супротив друг друга стояли, топча росу,
 
точно длинные строчки еще не закрытой книги,
 
армии, занятые игрой,
 
и чернели икрой
 
 
 
города. А после сгустился мрак.
 
Все погасло. Гудела турбина, и ныло темя.
 
И пространство пятилось, точно рак,
 
пропуская время вперед. И время
 
шло на запад, точно к себе домой,
 
выпачкав платье тьмой.
 
 
 
Я заснул. Когда я открыл глаза,
 
север был там, где у пчелки жало.
 
Я увидел новые небеса
 
и такую же землю. Она лежала,
 
как это делает отродясь
 
плоская вещь: пылясь.
 
 
III
 
 
Одиночество учит сути вещей, ибо суть их тоже
 
одиночество. Кожа спины благодарна коже
 
спинки кресла за чувство прохлады. Вдали рука на
 
подлокотнике деревенеет. Дубовый лоск
 
покрывает костяшки суставов. Мозг
 
бьется, как льдинка о край стакана.
 
 
 
Духота. На ступеньках закрытой биллиардной некто
 
вырывает из мрака свое лицо пожилого негра,
 
чиркая спичкой. Белозубая колоннада
 
Окружного Суда, выходящая на бульвар,
 
в ожидании вспышки случайных фар
 
утопает в пышной листве. И надо
 
 
 
всем пылают во тьме, как на празднике Валтасара,
 
письмена «Кока-колы». В заросшем саду курзала
 
тихо журчит фонтан. Изредка вялый бриз,
 
не сумевши извлечь из прутьев простой рулады,
 
шебуршит газетой в литье ограды,
 
сооруженной, бесспорно, из
 
 
 
спинок старых кроватей. Духота. Опирающийся на ружье,
 
Неизвестный Союзный Солдат делается еще
 
более неизвестным. Траулер трется ржавой
 
переносицей о бетонный причал. Жужжа,
 
вентилятор хватает горячий воздух США
 
металлической жаброй.
 
 
 
Как число в уме, на песке оставляя след,
 
океан громоздится во тьме, миллионы лет
 
мертвой зыбью баюкая щепку. И если резко
 
шагнуть с дебаркадера вбок, вовне,
 
будешь долго падать, руки по швам; но не
 
воспоследует всплеска.
 
 
IV
 
 
Перемена империи связана с гулом слов,
 
с выделеньем слюны в результате речи,
 
с лобачевской суммой чужих углов,
 
с возрастанием исподволь шансов встречи
 
параллельных линий (обычной на
 
полюсе). И она,
 
 
 
перемена, связана с колкой дров,
 
с превращеньем мятой сырой изнанки
 
жизни в сухой платяной покров
 
(в стужу — из твида, в жару — из нанки),
 
с затвердевающим под орех
 
мозгом. Вообще из всех
 
 
 
внутренностей только одни глаза
 
сохраняют свою студенистость. Ибо
 
перемена империи связана с взглядом за
 
море (затем, что внутри нас рыба
 
дремлет); с фактом, что ваш пробор,
 
как при взгляде в упор
 
 
 
в зеркало, влево сместился… С больной десной
 
и с изжогой, вызванной новой пищей.
 
С сильной матовой белизной
 
в мыслях — суть отраженьем писчей
 
гладкой бумаги. И здесь перо
 
рвется поведать про
 
 
 
сходство. Ибо у вас в руках
 
то же перо, что и прежде. В рощах
 
те же растения. В облаках
 
тот же гудящий бомбардировщик,
 
летящий неведомо что бомбить.
 
И сильно хочется пить.
 
 
V
 
 
В городках Новой Англии, точно вышедших из прибоя,
 
вдоль всего побережья, поблескивая рябою
 
чешуей черепицы и дранки, уснувшими косяками
 
стоят в темноте дома, угодивши в сеть
 
континента, который открыли сельдь
 
и треска. Ни треска, ни
 
 
 
сельдь, однако же, тут не сподобились гордых статуй,
 
невзирая на то, что было бы проще с датой.
 
Что касается местного флага, то он украшен
 
тоже не ими и в темноте похож,
 
как сказал бы Салливен, на чертеж
 
в тучи задранных башен.
 
 
 
Духота. Человек на веранде с обмотанным полотенцем
 
горлом. Ночной мотылек всем незавидным тельцем,
 
ударяясь в железную сетку, отскакивает, точно пуля,
 
посланная природой из невидимого куста
 
в самое себя, чтоб выбить одно из ста
 
в середине июля.
 
 
 
Потому что часы продолжают идти непрерывно, боль
 
затухает с годами. Если время играет роль
 
панацеи, то в силу того, что не терпит спешки,
 
ставши формой бессоницы: пробираясь пешком и вплавь,
 
в полушарьи орла сны содержат дурную явь
 
полушария решки.
 
 
 
Духота. Неподвижность огромных растений, далекий лай.
 
Голова, покачнувшись, удерживает на край
 
памяти сползшие номера телефонов, лица.
 
В настоящих трагедиях, где занавес — часть плаща,
 
умирает не гордый герой, но, по швам треща
 
от износу, кулиса.