Урания

X
 
 
Жухлая незабудка
 
мозга кривит мой рот.
 
Как тридцать третья буква,
 
я пячусь всю жизнь вперед.
 
Знаешь, все, кто далече,
 
по ком голосит тоска -
 
жертвы законов речи,
 
запятых языка.
 
 
XI
 
 
Дорогая, несчастных
 
нет! нет мертвых, живых.
 
Все – только пир согласных
 
на их ножках кривых.
 
Видно, сильно превысил
 
свою роль свинопас,
 
чей нетронутый бисер
 
переживет всех нас.
 
 
XII
 
 
Право, чем гуще россыпь
 
черного на листе,
 
тем безразличней особь
 
к прошлому, к пустоте
 
в будущем. Их соседство,
 
мало проча добра,
 
лишь ускоряет бегство
 
по бумаге пера.
 
 
XIII
 
 
Ты не услышишь ответа,
 
если спросишь «куда»,
 
так как стороны света
 
сводятся к царству льда.
 
У языка есть полюс,
 
север, где снег сквозит
 
сквозь Эльзевир; где голос
 
флага не водрузит.
 
 
XIV
 
 
Бедность сих строк – от жажды
 
что-то спрятать, сберечь;
 
обернуться. Но дважды
 
в ту же постель не лечь.
 
Даже если прислуга
 
там не сменит белье.
 
Здесь – не Сатурн, и с круга
 
не соскочить в нее.
 
 
XV
 
 
С той дурной карусели,
 
что воспел Гесиод,
 
сходят не там, где сели,
 
но где ночь застает.
 
Сколько глаза ни колешь
 
тьмой – расчетом благим
 
повторимо всего лишь
 
слово: словом другим.
 
 
XVI
 
 
Так барашка на вертел
 
нижут, разводят жар.
 
Я, как мог, обессмертил
 
то, что не удержал.
 
Ты, как могла, простила
 
все, что я натворил.
 
В общем, песня сатира
 
вторит шелесту крыл.
 
 
XVII
 
 
Дорогая, мы квиты.
 
Больше: друг к другу мы
 
точно оспа привиты
 
среди общей чумы.
 
Лишь объекту злоречья
 
вместе с шансом в пятно
 
уменьшаться, предплечье
 
в утешенье дано.
 
 
XVIII
 
 
Ах, за щедрость пророчеств -
 
дней грядущих шантаж -
 
как за бич наших отчеств,
 
память, много не дашь.
 
Им присуща, как аист
 
свертку, приторность кривд.
 
Но мы живы, покамест
 
есть прощенье и шрифт.
 
 
XIX
 
 
Эти вещи сольются
 
в свое время в глазу
 
у воззрившихся с блюдца
 
на пестроту внизу.
 
Полагаю, и вправду
 
хорошо, что мы врозь -
 
чтобы взгляд астронавту
 
напрягать не пришлось.
 
 
XX
 
 
Вынь, дружок, из кивота
 
лик Пречистой Жены.
 
Вставь семейное фото -
 
вид планеты с луны.
 
Снять нас вместе мордатый
 
не сподобился друг,
 
проморгал соглядатай;
 
в общем, всем недосуг.
 
 
XXI
 
 
Неуместней, чем ящер
 
в филармонии, вид
 
нас вдвоем в настоящем.
 
Тем верней удивит
 
обитателей завтра
 
разведенная смесь
 
сильных чувств динозавра
 
и кириллицы смесь.
 
 
XXII
 
 
Все кончается скукой,
 
а не горечью. Но
 
это новой наукой
 
плохо освещено.
 
Знавший истину стоик -
 
стоик только на треть.
 
Пыль садится на столик,
 
и ее не стереть.
 
 
XXII
 
 
Эти строчки по сути
 
болтовня старика.
 
В нашем возрасте судьи
 
удлиняют срока.
 
Иванову. Петрову.
 
Своей хрупкой кости.
 
Но свободному слову
 
не с кем счеты свести.
 
 
XXIII
 
 
Так мы лампочку тушим,
 
чтоб сшибить табурет.
 
Разговор о грядущем -
 
тот же старческий бред.
 
Лучше все, дорогая,
 
доводить до конца,
 
темноте помогая
 
мускулами лица.
 
 
XXIV
 
 
Вот конец перспективы
 
нашей. Жаль, не длинней.
 
Дальше – дивные дивы
 
времени, лишних дней,
 
скачек к финишу в шорах
 
городов, и т. п.;
 
лишних слов, из которых
 
ни одно о тебе.
 
 
XXV
 
 
Около океана,
 
летней ночью. Жара
 
как чужая рука на
 
темени. Кожура,
 
снятая с апельсина,
 
жухнет. И свой обряд,
 
как жрецы Элевсина,
 
мухи над ней творят.
 
 
XXVI
 
 
Облокотясь на локоть,
 
я слушаю шорох лип.
 
Это хуже, чем грохот
 
и знаменитый всхлип.
 
Это хуже, чем детям
 
сделанное «бо-бо».
 
Потому что за этим
 
не следует ничего.
 
 
1978